В объятиях графа
Шрифт:
– Она была молода и здорова. Мне никогда не приходило в голову, что вынашивание ребенка могло убить ее, но у нее начались преждевременные роды на седьмом месяце. Ребенок был еще слишком маленьким, чтобы выжить. Мне сказали, что это был мальчик. Затем у нее началось кровотечение. – Он убрал свою руку от лица, и Анна видела, что он пристально смотрит куда-то вдаль, будто вглядываясь в прошлое. – Они не могли остановить его. Врачи и акушерки – они не могли остановить его. Горничные продолжали бегать, принося все больше и больше белья, – прошептал он в ужасе от своих воспоминаний. – Она просто кровоточила и кровоточила,
Слезы, которые она сдерживала ради Ребекки, потекли по щекам Анны. Потерять кого-то, кого ты любил, так ужасно, так трагично; как страшно он, должно быть, это переживал. И он, должно быть, хотел этого ребенка очень сильно. Она уже знала, как важно было для него иметь семью.
Анна, всхлипнув, прижала ладонь к губам, и это движение, казалось, вывело Эдварда из задумчивости. Он тихо выругался, когда увидел слезы на ее лице. Он сел на диване и потянулся к ней. Без малейшего усилия поднял ее со стула и посадил к себе на колени, расположив так, чтобы она сидела поперек, а он поддерживал своей рукой ее спину. Он прижал ее голову к своей груди и гладил ее волосы.
– Я сожалею. Мне не следовало рассказывать тебе об этом. Это не для ушей леди, особенно после того, как ты всю ночь не спала, беспокоясь о своей подруге.
Анна позволила себе прислониться к нему, его мужское тепло и ласкающая ее ладонь были удивительно успокаивающими.
– Ты, должно быть, любил ее очень сильно.
Его ладонь помедлила, а затем он продолжил:
– Я думал, что да. Как выяснилось, я мало знал ее.
Она отстранилась, чтобы видеть его лицо.
– Как долго вы были женаты?
– Немногим больше года.
– Но…
Он снова прижал ее голову к груди.
– Мы не были знакомы достаточно близко до помолвки и затем – свадьбы, и я предполагаю, мы с ней в действительности не говорили откровенно. Ее отец, который очень хотел этого брака, сказал мне, что для девушки он приемлем, и я просто принял это. – Его голос огрубел. – Я обнаружил уже после женитьбы, что мое лицо вызывало у нее отвращение.
Анна попыталась что-то сказать, но он снова заставил ее замолчать.
– Я думаю, она еще и боялась меня, – сказал он с перекошенным лицом. – Ты, возможно, не заметила, но у меня ужасный характер. – Она почувствовала, как его рука снова нежно коснулась ее макушки. – К тому времени, когда она забеременела, я знал, что что-то не так, и в свои последние часы она прокляла его.
– Прокляла кого?
– Своего отца. За то, что он заставил ее выйти замуж за такого отвратительного мужчину.
Анна вздрогнула. Какая глупая маленькая девочка, должно быть, была его жена.
– Очевидно, ее отец солгал мне. – Голос Эдварда стал ледяным. – Он отчаянно желал этого брака и, не желая обидеть меня, запретил моей невесте говорить мне, что мои шрамы вызывали у нее отвращение.
– Я сожалею, я…
– Ш-ш-ш, – пробормотал он. – Это случилось давно, и я научился с тех пор жить со своим лицом и распознавать тех, кто попытается скрыть отвращение к нему. Даже если они лгут, я обычно знаю это.
Но он не знал о ее лжи. Анна почувствовала холод при этой мысли. Она обманула его, и он никогда не простит ее, если обнаружит
Он, должно быть, ошибочно принял ее дрожь за продолжающуюся скорбь от его рассказа. Он прошептал что-то ей в волосы и прижал ее поближе к себе, пока тепло от его тела не прогнало прочь ее дрожь. Они тихо сидели какое-то время, получая успокоение друг от друга. На улице начинало светать. Вокруг закрытых штор гостиной образовался ореол. Анна воспользовалась возможностью, чтобы потереться носом о его измятую рубашку. Она пахла бренди, которое он выпил.
Эдвард откинулся назад, чтобы взглянуть вниз, на нее:
– Что ты делаешь?
– Нюхаю тебя.
– Я, возможно, сейчас просто воняю.
– Нет. – Анна покачала головой. – Ты пахнешь… приятно.
Он с минуту изучал ее лицо.
– Пожалуйста, прости меня. Я не хочу, чтобы ты надеялась. Если бы можно было найти какой-то способ…
– Я знаю. – Она поднялась на ноги. – Я даже понимаю. – Она быстро подошла к двери. – Я спустилась, чтобы принести что-нибудь для Ребекки. Она, должно быть, задается вопросом, что со мной случилось.
– Анна…
Но она притворилась, что не слышала, и вышла из гостиной. Отказ Эдварда – это одно. Но жалость его она не обязана принимать.
В тот момент открылась входная дверь, чтобы впустить взъерошенного Джеймса Фэарчайлда. Он выглядел как выходец из Бедлама [8] : его светлые волосы топорщились, а шейный платок отсутствовал.
Он дико посмотрел на Анну:
– Ребекка?
В этот момент, словно в ответ на вопрос, раздался неуверенный крик новорожденного ребенка. Выражеиие лица Джеймса Фэарчайлда изменилось с безумного на онемевшее. Не дожидаясь ответа Анны, он бросился вверх по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Анна заметила, когда он скрылся из виду, что только одна его нога была в чулке.
8
Бедлам – название сумасшедшего дома, носящего имя святой Марии Вифлеемской в Лондоне.
Она улыбнулась про себя, когда повернула на кухню.
– Я думаю, почти пора сажать, милорд, – сказал дружелюбно Хоппл.
– Несомненно. – Эдвард сощурился на яркое полуденное солнце.
Ночь, проведенная без сна, не располагала к болтовне. Он и управляющий шли по полю, проверяя, не понадобится ли ему дренажная канава, как на поле мистера Грандела. Оказалось, что местные копатели канав имели гарантированные средства к существованию на ближайшее будущее. Джок прыгал вдоль изгородей, окружающих поле, суя морду в кроличьи норы и усердно чихая. Утром Эдвард послал Анне записку, сообщив, что сегодня ей нет необходимости приходить в Эбби. Она могла использовать этот день для отдыха. А ему требовалась передышка от ее присутствия. Прошедшей ночью он был близок к тому, чтобы снова поцеловать ее, несмотря на свое слово чести. Он должен отпустить ее; став женатым человеком, он в любом случае едва ли сможет сохранить секретаря-женщину. Но тогда у нее не будет источника дохода, а он не без оснований предполагал, что хозяйство Ренов нуждалось в деньгах.