В огне
Шрифт:
…Когда это все началось? В Крыму? В Сочи? В Константинополе? Или в Гельсингфорсе, куда он, дурак, отправил ее на отдых.
– К лучшему другу, бля!
Он даже сам не заметил, как произнес это вслух. Понял только тогда, когда увидел, что на него смотрят. Опустил голову – забудут.
Черт… как хочется выпить… Но нельзя.
Интересно, этот ублюдок кому-то разболтал? Может, кто-то из тех, кто сейчас смотрел на него – смотрел со скрытым злорадством: что, мол, получил модный мужской аксессуар наступающего осеннего сезона?
Ветвистые рога!
Правду говорят, что поздняя любовь – самая крепкая. Не говорят только – насколько крепкая.
Они познакомились в Крыму, и произошло это совершенно случайно. Потом он долго вспоминал тот день. По условиям трудового контракта с авиакомпанией – он был тогда главным летчиком-инструктором в одной из авиакомпаний страны, его еще не пригласили в ОАЧ – ему полагался двадцатиоднодневный оплачиваемый тур за счет авиакомпании в любой дом отдыха в пределах Российской империи. На сей раз он выбрал Крым – в Гельсингфорсе, в шхерах, отдыхать и ловить рыбу надоело, в Одессе было слишком много отдыхающих, а в Константинополь с наступлением лета перебирался весь двор, и об отдыхе в этом городе можно было забыть. А Крым – с одной стороны – Черное море, недалеко Одесса, куда можно заехать на прогулочном теплоходике, с другой стороны – несмотря на обилие вилл и имений, на берегу есть еще места, где не ступала нога человека.
Тогда он встал в шесть часов утра – проклятая привычка, въевшаяся в кожу еще с армии. Шесть ноль-ноль – подъем! Шесть ноль-ноль – подъем! Санаторий весь спит, а у него подъем, видите ли. Он и заказал себе номер на первом этаже, чтобы никого не беспокоить своими подъемами. Надев старые разношенные, еще с армейских времен оставшиеся треники, сунув ноги в кеды, он перескочил через перила балкона (ругались, что он затоптал цветы под окном, хоть он и делал это исключительно из благих побуждений, чтобы никого не разбудить) и скользящим волчьим бегом побежал по тропе. Это был его первый день – из двадцати одного.
Солнце еще толком не взошло, но уже и не было темно. Совершенно особенный момент, когда все вокруг светлеет, но свет не прямой, он исходит из-за горизонта, и все замирает в предчувствии первых солнечных лучей. Все на какие-то мгновения становится призрачным.
Он бежал по аллее, замощенной речным песком, отсчитывая в уме темп бега, примитивный речитатив, позволяющий втянуться. Это тоже было с армии – военные авиаторы относились к армии и вынуждены были вместе со всеми сдавать армейский
Из ВВС он ушел глупо, по случайности – облетывали новый истребитель, и при резком маневре у него начало разрушаться правое крыло. Руководитель полетов просек вовремя, заорал, забыв про дисциплину радиосвязи: «Восьмому – приказываю прыгать!», но внизу был аэродром, были летчики и были другие самолеты. Хуже того – были бомбардировщики, готовящиеся выполнять задания с боевыми стрельбами. Он отвел самолет в сторону и только тогда рванул рычаг катапульты – на неуправляемом, уже беспорядочно кувыркающемся самолете. Приземлился плохо – высота была недостаточной, а самолет – поврежденным и не слушающимся управления. Хорошо, хоть выздоровел, однако приговор ВВК [20] был суров: к полетам на всех типах реактивной боевой авиации не годен. Либо уходи на разведчики, самолеты ДРЛО или транспортники, либо механиком, либо на штабную работу. Он ушел совсем – потому что в ВВС больше себя не представлял.
Как потом оказалось, в числе прочих, готовящихся к учебному бомбометанию бомбардировщиков, находился и самолет, командиром которого был тогда еще наследник престола, цесаревич Александр. Он дослуживал последний год, и учения эти для него тоже были последними. Мужественного летчика, отказавшегося, несмотря на приказ руководителя полетов, катапультироваться и отведшего самолет в сторону от летного поля, он запомнил. Потом, много лет спустя, его имя случайно попадется в числе прочих в бумагах, поданных на подпись теперь уже Императору Александру Пятому. Через два дня ему придет конверт – отправителем будет Собственная Его Императорского Величества Канцелярия. Но это все будет потом…А пока, а пока он просто бежал, наслаждаясь предрассветным покоем и тишиной, чувствуя, как пружинит под ногами речной песок, как в легкие врывается исполненный запаха моря и сосновой смолы свежий, еще ночной воздух. Здесь раньше была резиденция одного из Великих князей старой ветви династии. Потом ветвь династии у руля сменилась, Министерство уделов больше не стало финансировать разгульную жизнь всех Романовых без исключения, и наследники Великого князя продали фамильный особняк крупному товариществу на вере. Товарищество оставило сад, спуск к воде и пристань, снесла старый особняк и воздвигла на его месте модерновую десятиэтажку санатория.
Не сбавляя темпа, он одним махом перескочил через невысокую живую изгородь – мало кто в сорок лет способен был на такое – петляя, начал спускаться по извилистой каменистой тропинке к пляжу. Он любил бегать по колено в воде – песок и водная толща давали отличную дополнительную нагрузку при беге. Ни разу даже не поскользнувшись, он выбежал на короткий каменистый пляж у пристани и…
Она походила на русалку, выходящую из морской пены, – такое сравнение пришло ему в голову. Он остановился, как рысак, на полном скаку, а она какое-то время не видела его. Потом, услышав или почувствовав что-то, повернулась, вскрикнула, присела в воду. А он стоял, как дурак, и пытался привести растрепанные мысли в порядок…
– Ты кто?
Она не ответила, прячась в воде.
– Кто ты? Не бойся, скажи. Я Андрей.
– Вера…
– Вера… Ну, вылезай из воды, Вера…
– Я боюсь…
Он понял не сразу. Потом дошло – огляделся, подобрал с мокрой гальки купальник, бросил его в воду, рядом с ней. Девушка начала одеваться, со страхом поглядывая на него.
– Ты не бойся. Выходи. Я не кусаюсь.
– Я все равно боюсь…
– Господи… Ну, хочешь, я отвернусь. Все. Не смотрю…
Шлепанье босых ног было ему ответом. Он честно не подсматривал, пока оно не затихло где-то вдали. Потом он совершил свою обычную пробежку и вдруг понял, что не может забыть встретившуюся ему русалку.
…На поиски он затратил пять дней. Но все же нашел. Ее звали Вероника, Ника. Богиня победы. Родом из Киева. Когда они познакомились, ей было семнадцать. Ему – сорок.
Очередная фотография возникла из серых глубин экрана, замерла в неподвижности. Одна из десятка уже просмотренных за сегодня.
– Волынцев Андрей Борисович, сорок четыре года. Майор ВВС в отставке, летчик-истребитель, летчик-снайпер. Уволен из рядов ВВС в связи с непригодностью к летной работе на боевых реактивных самолетах, награжден «Летным крестом» второй степени за проявленное мужество. Летчик-инструктор, потом старший летчик-инструктор с правом принимать экзамены на классность в авиакомпании «Слава». С одна тысяча девятьсот девяносто седьмого года – личный пилот Его Величества, Императора Александра, принят на должность по настоянию самого Императора. Причины этого неизвестны. Командир первого экипажа Особой авиаэскадрильи.
Женат вторым браком. Первая супруга бросила его одиннадцать лет назад. Вторая супруга – Волынцева Вероника Владимировна, девичья фамилия Брагар, уроженка Киева, моложе его на двадцать три года. В настоящее время учится в Санкт-Петербургском политехническом университете на специальности «промышленный дизайн». Брак заключен два года назад в Киеве, живут в Санкт-Петербурге. Детей нет.
Компрометирующей информацией ни на Волынцева, ни на его супругу Секретная разведывательная служба не располагает. Наблюдение и оперативная разработка не велись.
Просматривающий фоторяд доктор (пятьдесят шесть лет, доктор психологии, профессор, более ста публикаций в профильной литературе, член Королевского медицинского общества) какое-то время сидел молча, потом поднял руку:
– Стоп!
Фоторяд замер – впервые за время просмотра.
– Что вам показалось примечательным, доктор? – спросил сэр Джеффри, сидевший рядом. От темноты и яркого свечения большого экрана слезились глаза, болели голова.
– Он нестабилен, – сказал доктор.
Сэр Джеффри потер пальцами виски.
– Джентльмены, включите свет. Дадим глазам отдых. Можете покурить, если кому надо.
Свет включили, лишние быстро вышли из комнаты, так что остались только сэр Джеффри и доктор.
– Почему вы считаете его нестабильным, доктор?
Доктор немного помолчал:
– Как вы оцените человека, который женится на женщине вдвое моложе себя?
Сэр Джеффри задумался:
– Сложный вопрос. Обстоятельства бывают разные.
– Суть всегда одна. В данном случае – она как на ладони. Он потерял первую жену довольно давно – это, кстати, проблема во всех армиях, жены не хотят мириться с офицерским образом жизни, бросают семьи, забирают детей. И тут он находит себе новую любовь. Да еще по возрасту годящуюся в дочери. Скажите, что он будет испытывать при этом?
Сэр Джеффри знал, что доктора боялись все его студенты и аспиранты – без проблем сдать экзамен, защититься у него невозможно. Сейчас в роли экзаменуемого выступал он – глава Британской секретной службы.
– Ну… я бы испытывал этакое… мужское самодовольство, гордость от того, что у меня такая молодая жена. Что-то в этом роде.
– Нет! – отрезал доктор. – Прежде всего он будет испытывать и испытывает страх!
– Страх? – недоуменно переспросил сэр Джеффри.
– Именно, сэр, старый добрый страх. На чем бы я зарабатывал, если бы в палитре чувств человека не было страха.
– Какого рода страх?
– Страх его многолик. Это и страх оказаться несостоятельным, в том числе в постели. Это и страх потерять ее, причем страх очень сильный, для него она наполовину женщина и наполовину ребенок. И страх перед тем, что он сделает что-то не так, и она бросит его – как бросила первая жена. И страх по поводу детей – вы заметили, что их у этой пары до сих пор нет? О, сэр, его терзает целая стая страхов, и я дождаться не могу момента, когда мне представится возможность поработать с этим человеком поплотнее.
– Вам представится такая возможность, доктор. Это я вам могу пообещать.
Сэр Джеффри достал рабочий блокнот – его он носил во внутреннем кармане пиджака на тонкой золотой цепочке, чтобы не лишиться ненароком, и написал «Волынцев Андрей Борисович, личный пилот АV – в активную разработку».…Нет, он не пил. Он был летчиком до мозга костей даже сейчас, и даже сейчас он не позволил себе ни капли спиртного. Да и в том месте, где он сидел, в «Клубе воздухоплавателей» на Крестовоздвиженской, никто бы не поднес ему, зная, кто он и где работает. Здесь он был одним из столпов, корифеев. На него равнялись.
Тяжело встав со своего места, полковник Волынцев – служба в Особой авиаэскадрилье считалась военной, здесь шли и звания, и выслуга лет, добавляя к пенсиону, прошел к едва заметной двери, за ней был коридор. Последняя дверь слева – мужской туалет.
Полковник сунул голову под струю ледяной воды, стоически перенес эту пытку. Через две минуты закрутил кран, выпрямился перед зеркалом. Его глаза смотрели на него с чужого, серого лица. Чтобы не упасть, он схватился за раковину.
– Что с вами, сударь? Вам плохо?
Сильная рука поддержала его, помогла сохранить равновесие.
– Да нет, нет, ничего… Все в норме, браток, спасибо…
Полковник посмотрел на своего спасителя. Где-то он его раньше видел, только не мог понять где. Лет сорок, среднего роста, с проседью в волосах.
– Э, да вам совсем нехорошо. Может, вам нужен врач, сударь?
– Нет, все хорошо.
Серые глаза незнакомца смотрели, словно сквозь него.
– Беда никогда не приходит одна, – сказал незнакомец, четко и чуть напевно выговаривая каждое слово, – у вас проблемы с сердцем. Вот, примите. Станет легче…
Заболело сердце. Оно раньше не болело и минуту назад не болело, а вот сейчас заболело. До этого он даже не знал, что у него есть сердце. Хотя нет, знал, просто забывал.
– Что это?
– Хороший препарат, в основном из трав. Из Швейцарии.
На протянутую руку упала белая квадратная таблетка, он проглотил ее, едва протолкнув в пересохшее горло. Как ни странно – отпустило почти сразу. Даже думать больше ни о чем не хотелось.
– Помогло?
– Помогло…
– Хорошее лекарство. Хотите, я дам вам еще пару таблеток. У вас есть носовой платок?
В авиации, что военной, что гражданской, существовали строгие правила, перед каждым полетом летчики сдавали кровь, мочу и проходили полный медосмотр. Особенно опасались наркотиков – даже следа наркотиков, даже намека на них (потом часто выяснялось, что это лекарство от кашля или обезболивающее) было достаточно, чтобы отстранить летчика от полета и начать служебное расследование по этому факту. В комнатах подготовки летного состава вывешивались списки медицинских препаратов, запрещенных к приему перед полетами, и препаратов, о приеме которых нужно предупредить медицинскую комиссию. В Особой авиаэскадрилье, учитывая то, кого она возит, эти правила соблюдались беспрекословно, не то что у гражданских, которые то и дело норовили «срезать концы».
Но препарат, который принял полковник, прошел бы любую медицинскую комиссию. По своему следу в крови он маскировался под обычный аспирин, который периодически принимают почти все. На самом же деле действие этого препарата было куда обширнее, чем действие аспирина, и воздействовал он в основном на мозг. Он был разработан одной британской компанией, и его состав хранился в
– Великолепная работа…
Сэр Джеффри медленно перебирал фотографии, каждая из которых сделала бы журналу честь, украсив собой разворот «Плейбоя» или «Пентхауса». Хотя нет, за такие фотографии их бы закрыли. Слишком жестко, скорее это для подпольно выпускаемых журнальчиков, которые продают завернутыми в целлофан, чтобы не листали, не купив.
– Где это?
– Это Гельсингфорс. Шхеры. Легенда проработана, и он, и она могли быть там в это время.
Сэр Джеффри подозрительно уставился на своего подчиненного:
– Могли быть или были, Том? Это очень важно.
– Она точно была. Он был в самом Гельсингфорсе, но никогда не признается в этом.
– Почему?
– Знаете, сэр… Был такой фильм «Дорога на эшафот». Преступник идеально продумал убийство, совершил его, и оно так и осталось нераскрытым. Но волею судьбы он был обвинен в другом убийстве – и не мог опровергнуть обвинение, поскольку в момент его совершения он совершал другое убийство, не то, в котором его обвинили. Так его и казнили – за то, что он не совершал, за то же убийство, которое он на самом деле совершил, он ушел от наказания. Примерно так и в этом случае, сэр.
– Все будет нормально, сэр… – подал голос сидевший на краю стола и раскуривающий кубинскую сигару доктор. – Степень достоверности достаточная.
– Достаточная? – Сэр Джеффри снова смотрел на подчиненного.
– Да, сэр. Кудесники из Кронкайт-Хауса потрудились на славу. Достаточно сказать, что над этой фотографией поработал «большой мальчик». Все перебирали по пикселям, сверяли наслоения. Чтобы различить подделку, работа должна быть проделана титаническая. Тем более, по легенде, снимки сделаны цифровой, а не пленочной камерой.
– Он не будет это проверять, – снова подал голос доктор.
– Хорошо. Доктор, как лучше вручить нашему фигуранту эти произведения искусства?
– Анонимно. Анонимно, сэр. И обязательно так, чтобы его очаровательная супруга в этот момент не была рядом с ним. Злоба не должна расплескиваться. Она должна копиться, да, сэр, и чем больше ее накопится, тем лучше.
Иногда сэр Джеффри хотел увидеть, как доброго доктора бросают на сковородку с раскаленным маслом, и он корчится там, поджариваемый заживо. Как бы то ни было, сэр Джеффри был священником, верил в Господа и в возмездие. Он также верил в то, что есть Сатана, и его посланцы ходят по Земле. И он был достаточно умен, чтобы понять: слуга Сатаны – это не «убийца из вересковых пустошей», который изнасиловал и растерзал несколько девочек на севере и которого задержали неделю назад. Слуга Сатаны – это добрый доктор, ловец человеческих душ, конструктор безумия, копающийся в мозгах людей. То, что он был на их стороне, ничего не меняло, он с той же долей вероятности мог бы оказаться и на противоположной стороне, если бы, к примеру, русские построили ему клинику и поставляли бы подопытный материал. Сатане все равно, где творить зло…
– А если он, к примеру… просто грохнет фигуранта номер два, и все?
– Это возможно, сэр. В таком случае мы должны убрать фигуранта номер два со сцены до самой ее кульминации.
– И как же мы это сделаем? – мрачно спросил сэр Джеффри.
– Не знаю, сэр, – пожал плечами доктор, – это ваша проблема, не моя…Утром он явился в спецсектор Пулково раньше всех, потому что спал в гостинице и дошел до работы пешком. Принял ледяной душ, прошел в столовую, поставил на поднос два больших одноразовых стаканчика с кофе. Почему-то очень хотелось кофе, настоящего черного кофе. Он не знал, что кофе, естественный алкалоид с очень сложным воздействием, как раз и подстраивается к тому препарату, который он принял вчера вечером, и две оставшиеся таблетки – ночью и утром. В нормальном состоянии он ни за что не принял бы неизвестное лекарство, полученное из рук незнакомца в туалетной комнате бара. Но тут сыграли роль два фактора: его душевное состояние и то, что он находился в Клубе воздухоплавателей, там были все свои, и подошедшего к нему в баре незнакомца он тоже подсознательно воспринял как «своего». Да и препарат действовал, причем эффективно.
– Не слишком много кофе? – озабоченно посмотрела на него тетя Нюра, которая кормила здесь летчиков с незапамятных времен, так что ни один из них не мог вспомнить, когда же она появилась. – Тебе лететь.
– Крылья не отнимутся, – усмехнулся подполковник.
Когда допивал кофе, через стекло заметил, как подъехал первый из челноков-микроавтобусов, доставляющих летный и технический персонал на рабочие места. Усмехнулся, правда, невесело – Димки не видно. Словно почувствовал – напакостил и в кусты. В его время такого не было, за сделанное отвечали. Часто – головой…
Полковник допил кофе и отправился на медосмотр, они проходили его каждый день, вне зависимости от того, нужно им сегодня куда-то лететь или нет. Кровь сдавали раз в неделю, мочу – каждый день.
Небольшая кучка репортеров собралась в гражданской зоне Пулково уже с самого утра. Прилетала «с единственным концертом» какая-то третьеразрядная британская «метал-группа», музыканты которой для создания своего сценического имиджа использовали черную губную помаду, женскую косметику и женские черные чулки. Удивительно, но и на этих придурков находилась публика. Музыканты должны были прилететь чартерным рейсом, в отношении которого был известен лишь день прилета. Поэтому журналисты и телевизионщики – кому это было интересно – собрались в аэропорту с самого утра. Неизвестно было вообще, долетит ли самолет, как сообщали британские таблоиды, во время одного из таких туров лидер группы пытался на высоте восемь тысяч открыть люк и выпихнуть в него одного из своих музыкантов.
Прессе предоставили самые лучшие места для съемки, в том числе для панорамной съемки аэропорта. С этих мест просматривался в том числе и спецсектор.– Не слишком много кофе пьешь? – Участливо осведомилась врач ВЛК, бегло просматривая распечатку анализа. – Еще немного кофе, и ты полетишь впереди самолета.
– Голова болит… – сказал полковник.
– Голова болит? Ну-ка… держи.
Здесь использовался древний ртутный градусник, который в отличие от современного электронного надо было держать под мышкой пять минут.
– Горло болит?
– Никак нет.
– Голова кружится?
– Никак нет. Да в порядке я, Зин, что ты меня мучаешь…
– Сейчас посмотрим, в каком ты порядке.
Врач отобрала градусник, посмотрела – тридцать шесть и восемь. Почти нормально. В крови – следы аспирина, видимо, принимал от головной боли. Похоже на начинающуюся простуду, но как можно простудиться летом?
– Кашель есть?
– Нету.
– Открывай рот.
Горло некрасное.
– Раздевайся по пояс.
Легкие чистые, хрипов нет. Но было что-то еще. Она не могла понять что, но что-то было не так.
– За тобой что, жена не смотрит?
Врач не наблюдала за своим пациентом, она в этот момент выдавливала из лимонов сок с помощью соковыжималки. При начинающейся простуде самое лучшее средство – сок нескольких лимонов залпом, и никаких лекарств. Тут столько витамина С, что и слона свалить можно. Еще добавила из пакетика антивирусный препарат.
И, занимаясь приготовлением сего целебного коктейля, врач не заметила, как на мгновение исказилось от боли лицо полковника, когда она упомянула о жене.
– Ника в Киеве, – сказал он.
– Вот теперь понятно. Кот из дома – мыши в пляс. И ничего-то вы, мужики, сами без нас не можете. Давай – залпом.
– Смерти моей хочешь? – Полковник с сомнением смотрел на полный стакан мутной, желтой жидкости.
– Давай, давай. Не спорь. У тебя, кажется, простуда начинается. Пей, если не поможет, обратишься к врачу. Я напишу сейчас. Пей, а то к полетам не допущу!
Полковник залпом глотнул лимонную кислоту, богатую витамином С, на мгновение задохнулся – судорогой свело горло.
– На, запей… – Врач протянула стакан воды. – Эх вы…
Она привычно написала короткую записку на латыни, чтобы облегчить работу своему коллеге, если это понадобится. Симптомы вирусной инфекции, самое начало, температура 36,8, горло чистое, хрипов нет. Прописала лимон и антивирусный препарат.
– Держи. Если почувствуешь, что температурит, начался кашель, горло болит – сразу к врачу. И где тебя только угораздило летом-то простыть? Кондиционер, что ли? Отдашь ему. Если сегодня не полетишь – вечером ко мне, еще раз температуру померяем. Давай карту свою.
Ручка застыла на мгновение – все-таки что-то здесь настораживало. Но это явно были не наркотики, не запрещенные препараты – все тесты показали отрицательный результат. Конечно, кофе в таком количестве перед полетом лучше не пить, да и простуда возможна. Но, в конце концов, перед ней ас, больше чем с тридцатью годами летного стажа – знает что делает. Тридцать шесть и восемь – не та температура, чтобы от полетов отстранять, кроме того, первые меры она приняла, застали самое начало инфекции – должно помочь.
И она привычно написала: «Годен без ограничений». Нащупала печать – многие врачи носят ее на цепочке, на шее, а то повадились наркоманы за врачебными печатями охотиться. Красный оттиск заверил подлинность записи.
Дмитрия не было видно, и он чуть успокоился. Выйдя из здания, где располагались службы спецсектора, он осмотрелся по сторонам и увидел, что «Белую Птицу», самолет ВВС-1, переделанный стратегический бомбардировщик, приземистый аэродромный тягач выкатывает из ангара…
– Товарищ полковник…
Он обернулся и увидел своего штурмана, майора Тимофея Бортникова:
– Летим?
– Вас по всей базе ищут. Павел Иванович орет, вас требует…
– Гаспа-а-адин палковник! – Командующий спецсектором, лысый и толстый штабной хлыщ из штаба ВВС, которого прислали год назад взамен опытного профессионала Ганзы и который успел за это время снискать ненависть всего летного состава, покачиваясь в своей излюбленной манере, смотрел на стоящего перед ним по стойке «смирно» полковника. – Что у вас за бардак в экипаже, па-а-звольте па-алюбопытствовать!
Командующий именно так и выговаривал слова, с растяжкой на «а», где нужно и где не нужно. От него всегда пахло чесноком.
– Не могу знать, господин генерал.
– Ка-а-к это вы не знаете, па-а-звольте спрасить? Вы ка-а-амандир экипажа – и не можете знать, где ваш па-а-адчиненный?!
– Так точно, господин генерал, не могу! – На щеках полковника играли желваки.
Генерал Лысенко задохнулся от гнева:
– Не, вы на него пасма-а-атрите! Он, видите ли, не может! Ба-ардак!
– Господин генерал, прошу прощения за опоздание!
Рядом щелкнули каблуки, полковник с трудом сдержался. Именно в этот момент операция была на грани срыва. Хамский разнос начальника вывел полковника из себя, и появление рядом виновника всех его бед едва не взорвало ситуацию. Он не знал, что тот стакан концентрированного лимонного сока, который он выглотал в кабинете врача, ослабил действие принятого им спецпрепарата. Но не снял его совсем.
– Нет, вы пасма-а-атрите на него! Явился – не запылился! – Генерал нашел новый объект для гнева. – Где изволили пропадать, майор Тертышных? Па-а-а-чему вы считаете возможным опаздывать на работу?
– Господин генерал…
– И слышать не хочу! Выговор с занесением в личное дело! Вам, полковник, – устное предупреждение за то, что не смогли организовать работу с личным составом! В понедельник – внеочередной зачет по безопасности полетов. Приму лично! Свободны!– Попали?
– Зачет по безопасности в понедельник, – уныло произнес майор Дмитрий Тертышных, второй пилот, самый молодой в эскадрилье, – примет лично.
– И что с тобой делать, с засранцем? – покачал головой бортмеханик Суздальцев, «дядя Миша», мудрейший из мудрых, душа экипажа, долетывающий последний год перед неизбежной пенсией. – Из-за тебя, козла молодого, все попали. В поле ветер, в жопе дым.
– Пробки…
– Ага… Знаю я твои пробки.
– Ты бы ее сюда приводил в гостиницу, – вклинился в разговор Бортников, – тогда с утра на работе как штык.
– Э, нет… Надька не поймет.
Надькой звали одну из стюардесс, которая вроде как считалась официальной невестой Тертышного.
– Вот Надьке-то и надо рассказать.
– А как же мужская солидарность?
– Чего-о-о… Это ты из-за мужской солидарности весь экипаж под топор подставил?
– Да ладно вам… Полетов же сегодня не было в графике.
– Да «не ладно». Ты не поля на перделке опыляешь. Ты возишь Высочайшие особы. Понимать должен!
– Ну, простите, дяденька, засранца, – уныло пробормотал Тертышных.