В петле
Шрифт:
Он недовольно выслушал отчёт о событиях. Это какая-то новая мода вести дела, и он ничего не знает. Но он дал Уинифрид чек и сказал:
— Я думаю, у тебя теперь будет масса расходов. Это что, новая шляпа? Почему Вэл к нам совсем не заходит?
Уинифрид пообещала, что привезёт его на днях к обеду. А вернувшись домой, она поднялась к себе в спальню, где наконец могла остаться сама с собой. Теперь, когда её супругу предложено возвратиться под её иго предложено только для того, чтобы отторгнуть его от неё навсегда, — она попытается ещё раз заглянуть в своё наболевшее одинокое сердце и узнать, чего она в конце концов хочет.
VIII.
Утро было туманное, и слегка морозило, но пока Вэл лёгкой рысью пробирался к Роухэмптон-Гейт, откуда можно было уже галопом пуститься к условленному месту встречи, выглянуло солнышко. Настроение Вэла быстро подымалось. В событиях нынешнего утра не было ничего особенно ужасного, если не считать, конечно, этого оскорбительного вмешательства в их частную жизнь. «Если бы мы были обручены, — думал он, — тогда что бы ни случилось, мне было бы все равно». Чувства его не отличались от чувств большинства людей, которые клянут брак со всеми его последствиями, а сами торопятся жениться. И он мчался галопом по засохшей прошлогодней траве Ричмонд-парка, боясь опоздать. Но он снова оказался один на условленном месте, и эта вторичная измена Холли ужасно расстроила его. Он не может уехать сегодня, не повидав её! Выехав из парка, он направился к Робин-Хиллу. Он все колебался, кого ему спросить. А вдруг вернулся её отец или окажутся дома сестра или брат? Он решил рискнуть и спросить сначала про всех домашних, тогда, если ему повезёт и их не окажется дома, будет вполне естественно под конец справиться о Холли. Если же кто-нибудь из них дома, у него будет спасительный предлог, что он просто ехал верхом и решил заглянуть к ним.
— Дома только одна мисс Холли, сэр.
— О, благодарю вас. Разрешите, я поставлю лошадь на конюшню, и доложите, пожалуйста, мисс Холли: её кузен, мистер Вэл Дарти.
Когда он вернулся, она была в гостиной, смущённая, с пылающими щеками. Она повела его в дальний конец комнаты, и они уселись на широком диване у окна.
— Я так беспокоился, — вполголоса сказал Вэл. — Что случилось?
— Джолли знает о наших прогулках.
— Он дома?
— Нет, но я думаю, что он скоро вернётся.
— Ну, тогда!.. — воскликнул Вэл и с отчаянной решимостью схватил её за руку.
Она попыталась отнять её, ей не удалось; она перестала сопротивляться и робко посмотрела на него.
— Прежде всего, — сказал он, — мне нужно вам сказать одну вещь о моей семье. Мой отец, видите ли, не совсем… то есть я хочу сказать, что он бросил мою мать, и теперь они хотят добиться развода, и поэтому ему предписано вернуться домой, вы понимаете, завтра об этом будет в газетах.
Глаза её потемнели, расширившись от испуга и любопытства; её рука стиснула его руку. Но Вэл уже вошёл в азарт и стремительно продолжал:
— Конечно, сейчас во всём этом пока нет ничего такого, но, наверно, ещё будет до того, как все кончится: бракоразводные процессы, вы знаете, ужасная гадость. И я хотел вам сказать, потому что, потому… чтобы вы знали… если, — и он начал заикаться, глядя в её испуганные глаза, если… если вы будете душечкой, Холли, и полюбите меня. Я вас так люблю, и я хочу, чтобы мы обручились. — У него все это вышло так нескладно, что он готов был поколотить себя; упав на колени, он старался приблизиться к этому нежному, взволнованному личику. — Вы любите меня, да? Если не любите, я…
Наступила минута молчания и
— О Холли!
В ответ прозвучало очень нежно:
— О Вэл!
Он представлял себе эту минуту в мечтах, но в мечтах всё это происходило всегда в повелительном наклонении, он видел себя властным юным возлюбленным, а теперь он чувствовал себя робким, растроганным, дрожащим. Он боялся подняться с колен, чтобы не нарушить очарования; боялся пошевельнуться, как бы она не отшатнулась, не отреклась от своей уступчивости — вся трепещущая в его объятиях, с опущенными веками, к которым тянулись его губы. Глаза её открылись и словно увлажнились чуть-чуть; он прижался губами к её губам. Вдруг он вскочил: он слышал шаги и какой-то сдавленный возглас. Он оглянулся. Никого! Но длинные портьеры, закрывавшие выход в холл, ещё дрожали.
— Боже! Кто бы это мог быть?
Холли тоже вскочила.
— Джолли, наверно, — прошептала она.
Вэл сжал кулаки и собрал всю свою решимость.
— Отлично! — сказал он. — Мне теперь все равно, раз мы помолвлены.
И он большими шагами подошёл к портьерам и раздвинул их. В холле у камина стоял Джолли, с явной нарочитостью повернувшись к ним спиной. Вэл сделал к нему несколько шагов. Джолли обернулся.
— Прошу прощения за то, что я нечаянно слышал, — сказал он.
Вэл, сколько бы ни старался, не мог преодолеть своего невольного восхищения им в эту минуту: лицо Джолли было ясно, голос спокоен, он держался с необыкновенным достоинством, словно повинуясь какому-то принципу.
— Что ж! — сказал Вэл отрывисто. — Вас это не касается.
— О! — сказал Джолли. — Идёмте-ка сюда, — и он пошёл через холл.
Вэл последовал за ним. У дверей кабинета он почувствовал, как кто-то тронул его за руку; голос Холли сказал:
— Я тоже иду.
— Нет, — сказал Джолли.
— Да, — сказала Холли.
Джолли отворил дверь, и они все трое вошли в комнату. Войдя, они стали треугольником на трех углах потёртого турецкого ковра, держась неестественно прямо, не глядя друг на друга и абсолютно неспособные усмотреть хоть что-либо комичное в этом положении.
Вэл первый прервал молчание:
— Мы с Холли обручились.
Джолли отступив на шаг и прислонился к притолоке стеклянной двери.
— Это наш дом, — сказал он, — и я не собираюсь оскорблять вас здесь Но отца сейчас нет. И сестра оставлена на моё попечение. Вы воспользовались этим.
— Я вовсе не имел этого в виду, — заносчиво сказал Вэл.
— А я думаю, что имели, — сказал Джолли. — Если бы вы этого не имели в виду, вы бы поговорили со мной или подождали бы, пока вернётся мой отец.
— Тут были причины, — сказал Вэл.
— Какие причины?
— Касающиеся моей семьи. Я только что рассказал ей, я хотел, чтобы она знала все прежде, чем это произойдёт.
Джолли вдруг как-то сразу несколько утратил своё великолепное достоинство.
— Вы дети, — сказал он, — и вы это сами знаете.
— Я не ребёнок, — сказал Вэл.
— Вы именно ребёнок — вам ещё нет двадцати.
— Вот как, а вам сколько?
— Мне двадцать, — сказал Джолли.
— Только что исполнилось; во всяком случае, я такой же мужчина, как вы.