В постели с врагом
Шрифт:
Когда та сука в супермаркете сказала ему о Сейре, он как будто застыл. Он был не в состоянии думать логично, и до сих пор у него не было ответов на многие вопросы. Сейра лгала ему и украдкой бегала брать уроки по плаванию. Это ясно. Но что еще она проделывала у него за спиной? Тут наверняка был мужчина.
Примерно через час он будет в Манхассете. Стивенсон никогда не сдавал свои домики на пляже после начала сентября. Какое-то время он сможет отсидеться там. Машину можно будет оставлять каждый раз на новом месте в одном из городков и вечером добираться до пляжа пешком. Ему надо отсидеться. Ему
Значит, Сейра больше не боялась воды. Если она упала за борт или нырнула в ту ночь в заливе Манхассет, то существует вероятность, что ей удалось добраться до берега, а потом исчезнуть, пока он мотался по бухте с Джоном Флейшманом, звал ее и плакал. Тогда у него не было и тени сомнения в том, что она умерла и ее вынесло в океан.
Добравшись до Манхассета, Мартин не стал колесить по городу. Он оставил машину в конце улицы, выходившей на берег между пустыми складами, и направился к песчаной отмели.
Завидев огни приближавшихся машин, он спрятался в зарослях можжевельника. Он вспомнил, что так же они прятались с Сейрой и заливались смехом, занимаясь там любовью. Она и теперь смеется, это уж точно. Она смеется, в то время как тот, другой, раздевает ее. Она смеется с тем, в то время как он потерял работу в компании по продаже и обслуживанию компьютеров. Она разрушила его жизнь. И смеялась при этом.
Если, конечно, она тогда не дошла до крайности и не утопилась
В темноте за дюнами слышалось тяжкое дыхание океана. Можно ли вообще понять женщин? Совершенно не удивительно, если бы у них были хвосты, как у рыб — такие они загадочные, привлекательные и в то же время отталкивающие. Даже если у них и есть определенные «принципы», а они постоянно говорят о каких-то «принципах», то сами они постоянно лгут и обманывают.
Вода во мраке перед ним обрушивалась на берег. Может быть, Сейра и не смеется сейчас над ним. Может, она там и рыбы растаскивают ее плоть. Может, там остался один череп, ухмыляющийся сквозь путаницу светлых волос.
Волны глухо ударялись о берег и с шипением откатывались. Его городские туфли увязали в песке. Узкая лощина среди заросших травой дюн вела к вода Здесь они часами сидели с Сейрой. Чайки кричали над ними, и весь мир был у их ног. Когда темнело, Сейра готова была заниматься любовью на песке, сохранившем тепло солнца.
Ветер холодил залитое слезами лицо Мартина. Он целовал ее таинственное прекрасное тело, и они засыпали, пока их не пробуждало холодное прикосновение к локтю или лодыжке. Океан в приливе пытался достичь их. Тогда они одевались и, залитые лунным светом, рука об руку шли домой.
Ледяной сентябрьский ветер забирался ему в рукава и штанины.
Однажды, после того, как он сломал ей палец на ноге, он проследил ее до самой Небраски. Тогда она сбежала к матери. Но нельзя же позволить ей вот так сбежать, если ей это заблагорассудится. Нельзя взять и сказать просто так: «Хорошо, дорогая, можешь уйти. Ты дала торжественный обет, я купил тебе дом с красной кухней и всякими приспособлениями, а теперь ты можешь вести разговоры о независимости. Это ты-то, с твоей грошовой зарплатой?»
Он с силой топал по песку, набирая его полные туфли. Каждый божий день ему приходилось сражаться из последних сил под зорким оком Макмануса Когда
Туфли его были полны песка. Он представил себе, как прибой переворачивает ее тело, теперь уже разлагающееся после трехнедельного пребывания в вода. Это было похоже на мертвых рыб, которых он видел в аквариуме, когда ему было десять лет.
Он мог найти дорогу даже в темноте. Фонари на пляже не горели. Дул холодный ветер. Мартин спрятался за кустами перед домом и прислушался. Машин не было, окна были темные. Он подождал еще немного и затем пошел вниз по склону. Теперь дом нависал над ним. Причал у соседнего дома был пуст. Слышался только беспрерывный шум прибоя.
Ступени и перила лестницы, ведущей на пляж, слегка поблескивали в темноте. Кровавый туман ненависти, а затем глухой стук, с которым тело Сейры ударялось о ступени, падая все ниже и ниже. Никто не видел этого. От холода у него закоченели руки. Никто не видел. Никто не знал. Никто не шантажировал. Просто в Компании у него есть стол мелкого клерка вместо кабинета с секретаршей. Остается следить, как продвигается по служебной лестнице Аль Сурино. А она веселится с кем-то другим. Сбежала. Одурачила его.
Мартин поднялся по лестнице. Если знаешь как устроен замок, в дом забраться несложно. Ему показалось, что в темной кухне пахнет рыбой.
В доме не было ни света, ни газа, ни воды. Дом был закрыт на зиму. В нем стоял холод. Странно, но в темноте он ни разу не натолкнулся ни на стол с ненормальными ножками, ни на кресло с просиженным сиденьем.
Мертвая, темная, холодная спальня. На кровати ничего, кроме матраса. Когда он сел, кровать отозвалась знакомым трезвучием.
Им ни в чем нельзя верить. Мартин вздрогнул: матрас был холоден как лед. Когда она в последний раз готовила ужин, он остановил ее, целовал, раздел, там же и кончил. Вот и верь тому, как они ведут себя, и тому, что говорят потом. Черт. Никогда не знаешь, что они на самом деле думают.
У Сейры была красивая грудь. У нее была родинка в ложбинке между грудей и другая на спине между лопаток. «След стрелы Купидона, — однажды сказала она. — Так в мифах называют родинка. Меня его стрела пронзила насквозь».
Пока она подрастала, она читала по книге в день. Да и потом она не упускала ни одной возможности, чтобы сунуть нос в книгу, как будто ей было мало тех, что она прочла в колледже. Ему-то было вполне достаточно. Как будто она не работала в библиотеке, где было полно книг.
У нее были очень красивые бедра даже тогда, когда она начала худеть. Даже пальцы на ногах были красивы. Когда сходил загар, она вся становилась светлой и светилась в воде, как снулая рыба.
Мартин встал с кровати и зашел в маленькую комнату с окнами, выходившими на шоссе. Она тогда открыла коробку и достала черное шелковое белье, а он сказал, что чувствует себя виноватым и извинился за то, что ударил ее. Он купил ей розы и очаровательное белье.
Эхо прибоя разносилось в холоде и мраке. Он снова и снова бился головой о входную дверь, и слезы текли у него по лицу. Он чувствовал соленую влагу во рту.