В сети
Шрифт:
Особенно — когда Устинов срывается в финальном движении, с хрипом вжимается в меня до упора, а затем, выходя, кончает мне на живот. Горячие капли разбрызгиваются между бёдер, оставляя липкий, тягучий след.
Он проводит пальцами по коже — медленно, с натиском, будто втирая следы себя в меня. Просачиваясь в каждую пору, в пульс и в память тела, которая уже не сможет его забыть.
Мне приходится привести себя в порядок буквально в полевых условиях, но это такая мелочь по сравнению с тем моментом, когда автомобиль выезжает с просёлочной
Саша курит в приоткрытое окно. Серьёзный, задумчивый. Я не знаю, о чём он думает, но по линии широких плеч и по тому, как он сжимает сигарету в пальцах, видно — внутри него бушует целый шторм, который он изо всех сил держит при себе.
— У тебя хороший адвокат, — тихо проговариваю, опуская взгляд. — И если у меня будет что-то, что я захочу передать, — я найду, как с ним связаться.
Несмотря на работающий обогрев в салоне, меня периодически трясёт.
Я благодарна Устинову за то, что он ни на чём не настаивает. Ничего не требует. Не заставляет выбирать — ни сейчас, ни потом. Ведь любой мой ответ после случившегося был бы «да». Да, да и да.
А я не знаю, правильно ли это. Готова ли я к столь разрушительным последствиям.
Мне нужно остыть, подумать. Принять решение взвешенно и осознанно — не под влиянием чувств и эмоций, потому что рядом с ним во мне снова преобладает женщина. На все сто процентов из ста.
— Ты меня когда-нибудь разблокируешь? — спрашивает Саша. — Я не собираюсь навязываться. Просто… теоретически.
У небольшого магазинчика с опущенными жалюзи притормаживает такси.
Устинов отправляет сигарету в урну и бросает на меня прямой, открытый взгляд. В его глазах — то самое упрямство, которое я больше не считаю недостатком. В них — ум, сталь и нежелание отпускать.
Я знаю: даже через год, два или три я всё ещё буду им болеть. И я не могу не учитывать это, отвечая ему.
— Если всё закончится удачно, — спокойно киваю и берусь за дверную ручку, — вернее, не если, а когда всё закончится удачно, я напишу первой.
Грудь сдавливает в тиски, несмотря на то что, казалось бы, после этого разговора я должна была почувствовать облегчение. Но эти тиски не ослабевают — наоборот, затягиваются с каждым выдохом, когда автомобиль Саши исчезает из поля зрения.
По щекам начинают беззвучно катиться слёзы — жгучие, солёные. Совершенно не спрашивающие разрешения. Как запоздалый отклик на то, что я слишком долго копила в себе.
44.
***
Прошло четыре недели с момента избрания меры пресечения, а я уже изучила адвоката Устинова досконально.
Профессионал. Собранный. В меру острый, но не истеричный. Он действительно работает, а не имитирует защиту. Это не отмазка для галочки — это настоящий партнёр в бою. И почему-то от этого чуть легче.
Если я не могу быть рядом с Сашей — пусть рядом будет хотя бы кто-то, кто не подведёт. Кто не облажается.
Я слежу за процессом
Если адвокат подаёт ходатайство — я читаю его внимательно. Не только с точки зрения закона, но и между строк. Иногда, если прошение составлено с ошибками или слишком прямолинейно, я не отказываю напрямую. Вместо этого возвращаю с нейтральной пометкой: «не предоставлены надлежащие документы». Официально — всё по правилам. Неофициально — это способ дать им второй шанс: изложить иначе, доработать, подать заново. Тише. Аккуратнее. Точнее.
С Калининым работаю осторожно. Мягко расставляю акценты — и он улавливает их с полуслова. Не спорит. Не проявляет ненужной инициативы. На чём не стоит настаивать — не настаивает. Где можно не дожимать — не дожимает. Какие формулировки оставить гибкими — оставляет.
Иногда кажется, он понимает больше, чем я говорю. Может, дело в интуиции. А может, его заранее сориентировали — или у него своя причина быть лояльным. Мне не важно. Достаточно того, что следователь работает спокойно, в нужном ритме — и не задаёт лишних вопросов.
Пока всё идёт в рамках контролируемого сценария. После вручения подозрения и заседания по мере пресечения, на котором суд ограничился личным обязательством, следствие официально началось, но без резких шагов. Ни обысков. Ни арестов. Ни жёстких допросов. Всё пока вяло — как будто щупают, оценивают.
Идут экспертизы, направлены запросы в банки, отрабатываются контрагенты. Собираются выписки, проверяются финансовые потоки. Свидетелей допросили — тех, кто был на периферии: не из ключевых, но способных обозначить фон. По основным эпизодам — пока тишина.
У Степурина сейчас, похоже, другой приоритет — своё громкое дело, за которое светит карьерный рост. На общих летучках он ведёт себя сдержанно. И всё равно не покидает ощущение, что он ждёт, когда я оступлюсь. А может, и правда по уши в работе. Хотя, если честно, любой из вариантов тревожит не меньше.
Я не мешаю делу идти своим чередом. Но и не ускоряю, если можно притормозить. Не давлю, если можно дать шаг вперёд. Просто держу темп ровным. Для него. И для себя.
У меня на столе — три громких производства. Те самые, от которых зависит моё назначение. Устинов — в стороне. Не входит в этот список. Но всё равно забирает из меня больше, чем все трое вместе.
Саша молчит. Не нарушает дистанции. Не ищет встреч, не пишет, не звонит. Нет ни намёка на нашу интимную и яркую связь. И это облегчение. И в то же время… боль.
Так как у меня более-менее освободились выходные — на ближайших я еду в гости к родителям. Там собирается и Ира с детьми, поэтому скучать не приходится.
Как только я выхожу на задний двор, где оборудована детская площадка, мне вручают Захарку.
Племянник здорово подрос и прибавил в весе — теперь его сложно назвать младенцем. Он тяжёленький, увесистый и пахнущий молоком. Когда я держу его на руках, он тут же цепляется за меня, как маленький коалёнок.