В случае беды

Сименон Жорж

— Вы закончили письмо Палю-Ренфре?

— Вот оно. Через десять минут почта будет готова к подписи. Принести ее вам наверх?

— Да, пожалуйста.

Как мало нужно, чтобы сделать Борденав счастливой! Довольно дать ей сотую, тысячную долю того, что я дарю Иветте. Она удовлетворилась бы крохами, истаяла бы за них от благодарности. Ну почему это свыше моих сил?

Во время болезни Иветты мне показалось однажды, что моей секретарше сейчас станет дурно — так ей тягостна была наша интимность. Иветта к тому же нарочно называла

меня Люсьеном, требовала от меня разных мелких услуг, как она это всегда делает, по привычке вставая с постели нагишом и направляясь в ванную.

Жену я застаю в одной комбинации перед туалетом: она неизменно надевает платье лишь после того, как я буду готов.

— У нас всего четверть часа, — объявляет она.

— Этого достаточно.

— Ты работал?

— Да.

Хоть она и не занимается в прямом смысле слова делами моей конторы, она догадывается о существовании этого досье, которое я на ее глазах закрыл, когда она зашла ко мне в кабинет попрощаться. У нее острое чутье на все, что имеет отношение ко мне, и я воспринимаю это не без раздражения. Не люблю, когда меня видят насквозь, особенно когда, как это часто бывает, дело касается мелких слабостей, которые мы предпочитаем скрывать от самих себя.

Я должен подняться наверх и все никак не решусь. У меня складывается впечатление, что после долгих поисков правды я все так же, как раньше, если не более, далек от нее. У посла будет много народу, и меня посадят справа от его молодой супруги, которая видит только мужа.

Опровергает это мои теории — если тут возможны какие-либо теории — или нужно подождать лет десять-двадцать, чтобы знать наверняка?

Вивиане, вероятно, уже не терпится, и я знаю, почему тяну время и колеблюсь. Я уже предвидел, что так оно и будет, еще когда устраивал Иветту на Орлеанской набережной.

Это самый опасный этап, потому что теперь двигаться дальше можно, только решившись на определенный шаг.

Мое стремление оттянуть встречу с Вивианой — это нечто вроде сигнала тревоги.

Ну, пошел!.. Я и без того доставляю ей довольно огорчений, чтобы еще раздражать опозданием.

Мне остается лишь спрятать досье и засунуть ключ за Полное собрание сочинений Сен-Симона.

Глава 6

Среда, 27 ноября.

Он-таки появился, выбрав для этого самый неподходящий день и час.

В воскресенье вечером Иветта впервые после переселения на Орлеанскую набережную вышла на улицу. Предварительно я удостоверился, что вокруг никто не бродит. Она взяла меня под руку и все время, пока мы гуляли, висела на мне, как это водится у влюбленных, которым я часто завидовал. Несмотря на холод, скамейки сквера перед Нотр-Дам служили пристанищем парочкам, и это навело меня на мысль о моих клошарах из-под моста Мари. Я рассказал о них Иветте.

— Некоторое время их было не видно, но сегодня утром они опять лежали вдвоем под одеялами.

Ее

удивило, что такой человек, как я, интересуется подобными типами, и по взгляду, брошенному на меня, я понял, что мои слова как бы несколько приблизили меня к ней.

— Ты наблюдаешь за ними в бинокль?

— О бинокле я не подумал.

— А вот я воспользовалась бы им.

— Погоди. Итак, нынче утром первой поднялась женщина и развела огонь между двумя камнями. Когда мужчина, в свой черед, выпростался из-под тряпья, я заметил, что он рыжий, — значит, другой. Этот покрупней, помоложе.

— Может, прежнего посадили?

— Не исключено.

Мы пообедали в «Перигорской харчевне», где Иветта выбрала самые сложные блюда, а затем зашли в какое-то кино на бульваре Сен-Мишель. Мне показалось, что, завидев вдалеке гостиницу, в которой я поселил ее после процесса, она помрачнела. Наверно, ей уже тяжело видеть нищету или хотя бы убожество: квартира мисс Уилсон оказывает действие. Даже улица, где гулял пронизывающий ветер и торопливо шагали прохожие, чуточку пугала ее.

Фильм крутили грустный, и несколько раз ее рука нащупывала в темноте мою.

На улице я спросил Иветту, куда ей хочется теперь, и она, не колеблясь, ответила:

— Домой.

Это было тем более неожиданно, что на улице Понтье она всегда оттягивала момент возвращения. Впервые Иветта чувствует себя защищенной, верит, что у нее есть свой кров. Ушел я от нее рано, потому что утро понедельника было у меня очень загружено, как, впрочем, все утра вообще. Вот уже месяц погода стоит ветреная и дождливая: за все время выдалось едва ли полдня солнечных.

Люди простужены, раздражаются по любому поводу. Во Дворце многие дела откладываются, потому что та или другая сторона гриппует.

Вечером мы с женой должны были обедать у Корины, где редко садятся за стол раньше половины десятого вечера и где вот уже несколько дней царит заметное возбуждение. В стране нет правительства. Возможные кандидаты на пост премьера поочередно приглашались в Елисейский дворец, рассматривались все мыслимые комбинации, и, по слухам, в последнюю минуту на сцену выйдет Мориа, в кармане у которого уже наготове список будущего кабинета. Вивиана полагает, что он составит правительство из специалистов, стоящих вне политики, — так вроде бы рекомендуется в случаях, когда подорвано доверие общественного мнения.

— Если бы не два-три чересчур громких процесса, где ты выступал, только от тебя зависело бы стать или не стать хранителем печати, — добавила моя жена.

Мне это на ум не пришло, а вот Вивиана об этом подумала. Любопытно, что за согласие взять на себя некоторые дела меня косвенно упрекает именно она, забыв, видимо, об инциденте в Сюлли.

Я ушел из Дворца довольно рано, за несколько минут до шести, и отправился на Орлеанскую набережную, где застал Иветту в новом пеньюаре у пылающего камина.