В степи опаленной
Шрифт:
Так идем мы около часа. Уже совсем светло, показалось солнце. Розоватый цвет неба начинает переходить в голубой. Перед идущими цепями показалась батальонная разведка - она возвращается. Командир разведчиков, молодой сержант с двумя желтыми полосками над карманом гимнастерки - знаками за тяжелые ранения, лихо докладывает:
– Впереди, в трех километрах, село Алексеевка. Там наши.
– Порядок, - кивает Собченко и отдает команду: движение остановить, из боевого порядка перестроиться в походный, повернуть назад.
Когда, уже построившись в колонну, мы двинулись в обратный путь, небо наполнилось гулом самолетов. Он нарастал. С запада, со стороны фронта,
– Воздух!-прозвучала команда.
– Воздух! Воздух!
– перекатами пронеслось по колонне. Как полагается по воздушной тревоге, строй на ходу начал рассыпаться - вправо, влево. Но тотчас же послышалась команда комбата:
– Отставить! Продолжать движение!
Теперь стало видно - самолеты наши. Серебристые, с красными звездами на крыльях, они шли невысоко, их можно было хорошо разглядеть. Бомбардировщики, без сопровождения истребителей. Наверное, дальняя авиация, возвращается после ночной бомбежки.
В тот момент, когда самолеты пролетали уже над нами, на дороге впереди показались три всадника, скачущие навстречу нам во весь опор.
– Ефремов?!
– удивился Собченко, с которым я шел впереди батальонной команды.
– Чего это он? И с автоматом!
Ефремов - у него на груди, как и у сопровождавших его адъютанта и ординарца, действительно висел автомат, - подскакав, с ходу осадил коня, крикнул:
– Что происходит? Почему подняли батальон?
Собченко объяснил.
– Фу ты, черт!
– с облегчением вздохнул Ефремов, прибавив еще пару слов не для печати.
– А мне доложили - в вашей стороне стрельба, послал к вам вот его, - показал на адъютанта, - он вернулся, докладывает: батальон куда-то снялся. А тут еще самолеты, неизвестно чьи... Ну, думаю, началось! Может, противник фронт прорвал, на нас идет...
– Ефремов сердито сдвинул брови: Почему не согласовали со мной учение, товарищ Собченко?
– Он хотел сказать что-то резкое, но спохватился: не следует выговаривать командиру батальона при подчиненных.
– Ну, мы еще поговорим с вами на эту тему! Хорошо, что я удержался, комдиву докладывать не стал!..
– Ефремов помедлил: - А за инициативу - хвалю!
– и, круто повернув коня, поскакал обратно.
Когда батальон вернулся в расположение, я, Собченко и Бабкин, прежде чем позавтракать на батальонной кухне, отправились к себе домой - побриться и умыться. Наших хозяев дома не было, двери были раскрыты. Зайдя в свою комнату, мы с удивлением обнаружили, что ни бритв, ни полотенец, ни вообще каких-либо наших вещей нет. Исчезли шинели, плащ-палатки, мой вещевой мешок - словом, все. Шифоньер, в котором хранились наряды Капитолины, был пуст, стоял с распахнутыми дверцами.
– Что за чертовня?
– разозлился Собченко.
– Куда все подевалось?
– Вот, потеряли бдительность - потеряли и казенное имущество, - грустно резюмировал Бабкин.
– Теперь придется из денежного довольствия возмещать, в двенадцатикратном размере...
А я горевал еще и потому, что вместе с вещмешком пропал мой заветный томик Блока, и словарь, и письма из дома. Ладно еще, если их просто выбросят. Но как не хочется, чтобы письма попали в чужие руки!
– Ой, товарищи дорогие, извините, пожалуйста!
– раздался взволнованный голос нашей хозяйки. Она втиснулась в комнату, держа в обеих руках наше пропавшее добро. За нею шла Капитолина, неся то, что не уместилось в руках матери.
Складывая наши вещи на прежние места, смущенная Мария Васильевна, продолжая
– Это как получилось? Спим - слышим: пулемет застрелял... Выглянули - все ваши бегом, бегом - и пошли куда-то, и опять стрельбу слышно, уже подальше. А тут, немного погодя, самолеты загудели. Ну, говорю Капе, верно, опять немцы идут. Да если они в дом заявятся, да увидят по вашим вещам, что у нас военные квартируют... Кричу Капе: Забирай все, в солому спрячем! Так что простите, ради бога. Напуганные мы...
Отдав наше имущество, обе хозяйки удалились, через несколько минут вернулись с Каниным приданым и стали устраивать его на прежнее место в шифоньере.
– Жениха-то приглядела?
– спросил Бабкин.
– Нет? А то мы тебе в батальоне подберем, в звании не меньше лейтенанта.
– Лейтенанта я себе из наших деревенских найду!
– бойко ответила Капа.
– Ну это когда еще что!
– усмехнулся Бабкин.
– Ты приходи вечером на танцы.
Танцы вечером... Они начинаются на широкой малохоженой, малоезженой деревенской улице, когда уже сгущаются сумерки. Деревенские девушки рады: по случаю того, что возле деревни стоит наш батальон, они обеспечены не только баянистом в лице Миши Заборова, отлично знающего весь танцевальный репертуар, но и кавалерами, даже с избытком - желающих потанцевать в батальоне много, и они спешат воспользоваться представившейся возможностью. Может быть, завтра мы уйдем отсюда, и где и когда удастся найти таких охочих до танцев партнерш? Возможно, вообще долго не увидим девичьего лица...
Под звуки вальса закружились пары. В стороне стоят юные деревенские кавалеры - мальчишки шестнадцати-семнадцати лет, а те, что постарше, уже в армии.
В синих сумерках кружатся пары. А на темном уже горизонте, в той стороне, где за ним словно бесследно исчезло солнце, медленно всплывают, расширяясь и тотчас же словно втягиваясь внутрь себя, мутноватые отсветы: алые, зеленые, желтые, синие, белые, фиолетовые - целая феерия неторопливых, с известной ритмичностью сменяющих друг друга, подсвечивающих облака огней. Это немецкие ракеты. От бывалых фронтовиков знаем: немцы ночами все время, от заката до рассвета, бросают ракеты перед своей передовой - боятся темноты. Если прикинуть на глаз, то до тех мест, где взлетают ракеты, то есть до немецкой передовой, - не больше двух десятков километров.
Два десятка километров. Всего-навсего... Меньше, чем один наш обычный суточный переход. Но каким далеким кажется передний край отсюда, если не видеть этих многоцветных огней, вызывающих сейчас, под ласковые звуки вальса, щемяще-тревожное чувство. Вероятно, уже совсем скоро мы придем туда, где враг зажигает в нашем небе эти безмолвные, зловеще-медлительно всплывающие на краю небосвода, прозрачные и призрачные огни.
...Через несколько дней мы покидаем гостеприимную деревню. Кое-кто из наших успел не только завести здесь знакомства, но установить и более близкие отношения с некоторыми из ее обитательниц. Когда мы, покидая деревню, походной колонной в последний раз проходим улицей, у калиток и над плетнями то тут, то там можно заметить печальные женские лица. Грустна и провожающая нас Капа, и я знаю причину ее грусти: с Капой часто танцевал лейтенант, один из командиров взводов пулеметной роты - высокий, стройный, как молодая сосенка, парень, судя по облику - южанин, с черными волнистыми волосами, большеглазый, бойкий говорун. Нередко в позднюю пору, когда все уже спали, можно было услышать их шепот возле калитки. Неужто исполнилось пожелание Бабкина - подобрать Капе жениха из лейтенантов нашего батальона?