В темноте
Шрифт:
А потом… Как-то утром Якоб Берестыцкий спросил, кто из нас родился в июле. Странный вопрос! Берестыцкий был очень религиозен и верил вещим снам. Так вот, ночью во сне ему явился раввин с длинной седой бородой. «В июле, – сказал он, – вы будете свободны».
Мы горячо обсуждали этот сон, приставали к Берестыцкому с просьбами рассказать подробности. Мы так и не пришли к согласию относительно толкования этого сна. Берестыцкий был уверен, что сон вещий. Папа поддерживал его. Хаскиль же сказал, что все это полная ерунда. Кто-то говорил, что Берестыцкий просто приснил
Мне же очень понравилось, что пожилому раввину с длинной седой бородой было что сказать о нашем будущем. И для меня не имело значения, что этот раввин существовал в воображении Берестыцкого. В конце концов это же был раввин, а Берестыцкий был уже взрослым человеком. Мне понравилось, что хоть один из них двоих нашел время подумать о нашем положении. Мне от этого было не так одиноко.
Но что заставило Берестыцкого спросить о датах нашего рождения – ведь во сне про это ничего не было? Объяснить свой вопрос не мог даже сам Берестыцкий. Он просто сказал, что это были первые слова, которые пришли ему в голову сразу после пробуждения.
Мы решили спросить мнение Сохи, но час проходил за часом, а наши спасители не появлялись. Они не пришли и на следующий день. Естественно, мы забеспокоились, и судьба Сохи и Вроблевского стала главной темой наших разговоров. За весь год, проведенный нами в подземелье, такое случалось всего раз или два. Что же произошло наверху? Может, немцы объявили комендантский час, и у наших друзей не было возможности спуститься под землю? Или их задержали или арестовали? Предположений у нас было множество, и все весьма пессимистичные…
Следующие три дня Соха с Вроблевским не появлялись, и мы совсем пали духом. По вечерам папа даже перестал раскладывать карту и обсуждать положение на фронте… Нам оставалось только ждать и теряться в догадках.
Пока молчали взрослые, я пыталась добиться объяснений от Мелека.
«А ты что думаешь, Мелек? – спрашивала я его. – Они погибли?»
«Все будет хорошо, – отвечал он, – они скоро придут».
Четвертый день был похож на три предыдущих: мы тщетно прождали наших друзей. Неужели они все-таки попались немцам? В самом конце немецкой оккупации? После всего, через что нам пришлось пройти? Других объяснений их долгому отсутствию мы найти просто не могли. Мы чуть было не начали оплакивать их, но потом, поняв, что это будет равносильно признанию факта их гибели, решили молиться за них. И на этот раз я попросила об этом Якоба Берестыцкого, веря, что он ближе всех к Богу.
– Молись, Якоб, молись, – снова сказала ему я. – Молись, Якоб, молись! Молись!..
Утром 23 июля в трубе показался Стефек Вроблевский! Уж не знаю, что это было: простое совпадение или божественное предначертание, но именно на это число приходился день рождения моей мамы!.. Увидев нашего друга, мы обезумели от счастья. Вроблевский рассказал нам о боях на улицах Львова. Испугавшись бомбежек, он спрятался… в канализационных тоннелях. Наших тоннелях!
– Они стали моим вторым домом, – сказал Стефек. – Я знаю, что с вами буду в безопасности. И вот я здесь.
Вроблевский
Но мы не спешили радоваться. Мы помнили о Тарнополе. Вроблевский тоже предпочел отнестись к новостям с осторожностью. Он решил найти Соху с Коваловым и вместе с ними решить, когда можно будет вывести на поверхность нас. Нам он приказал не покидать Дворца.
Толя, узнав о том, что улицы города находятся под контролем русских, не видел смысла оставаться в канализации. Он пришел в ярость. Мужчины уже устали утихомиривать его, а он не переставал орать:
– Да отпустите вы меня уже! Хватит!
Прошло еще несколько дней. Никто не появлялся. Так надолго – больше чем на неделю – Соха нас не покидал. Мы сильно беспокоились и… предвкушали скорое освобождение! Счастье и страх переплелись в одно чувство. Мы ждали. Несколько дней нам не приносили никаких продуктов – мы перебивались суррогатным кофе, и его запасы подходили к концу. Но мы были так возбуждены, что не думали о еде.
Мы уже могли слышать наверху русскую речь. Смех и веселый гомон игравших на площади детей сменились командами русских офицеров. Мы все больше привыкали к мысли, что город в руках русских. Мы уже подумывали подняться наверх самостоятельно, не дожидаясь разрешения Сохи и Вроблевского.
И все же мы решили дожидаться их. Мы попытались восстановить распорядок жизни во Дворце. Просыпаясь по утрам, снова делали из досок лавочки. Мы смотрели, как читает утренние молитвы Берестыцкий. Мы выпивали кофе. Мужчины продолжали охранять Толю, сменяясь каждые четыре часа. Утром 27 июля, отдежурив свою смену, папа передал пистолет Корсару и прилег отдохнуть. И в этот момент случилось то, что мы старались приблизить своими молитвами, чего ждали, во что верили, о чем грезили во снах…
До самого конца своей долгой жизни папа говорил, что больше всего жалеет о том, что проспал этот момент. Момент, когда нам сообщили, что мы свободны и можем вернуться в мир людей. Долгие месяцы он представлял себе, как это произойдет, и вот, когда это мгновение настало, он крепко спал.
Это был Соха, но на этот раз он даже не заходил к нам во Дворец. Его громкий голос донесся до нас через решетку стока, расположенную под потолком нашего бункера.
– Хигер! Хигер! – кричал Соха. – Можно выходить! Время пришло! Вы свободны! Выходите все! Вы свободны! Chiger! Chiger! Idzieci na gore, wyochodzic – jestescie wolni!
Это были настолько прекрасные слова, что в них было невозможно поверить! Многие во Дворце еще спали, но эти слова пробились через пелену сна, и совсем скоро мы все уже были на ногах. В приступе безумного счастья мы начали бегать по нашему бункеру. Корсар в это время брился, досиживая свою вахту по охране Толи. Мама уже не спала – она бросилась к отцу и начала трясти его… Папа не мог поверить, что проспал такой знаменательный момент.