В темноте
Шрифт:
Я помню, как стеснялась своей тряпичной «обуви». Чтобы ее не видели другие дети, я прибегала в школу раньше всех и прятала ноги под партой. Мне и без того было тяжело слыть девочкой из канализации. Мне и без того было тяжело чувствовать себя человеком второго сорта. А если б они увидели мою нищенскую обувь!.. И вот наконец у меня появилась пара настоящих ботинок. Я перестала торопиться в школу – я шла по классу к своей парте, словно модель по подиуму, а когда садилась на место, выставляла ноги в проход, показывая всем, что теперь и я обута как следует.
Совсем скоро члены нашей подземной семьи решили попытать счастья в других местах. Так, Якоб Берестыцкий, переехавший во Львов во время первой советской оккупации, убегая от
Берестыцкий покинул нас первым, но за ним вскоре последовали и другие. Мы не очень долго оставались вместе после того, как Соха поселил нас в тех четырех комнатах заброшенного дома, – наверно, всего несколько недель. Все мы стали друг другу ближе родственников, но, конечно, понимали, что со временем наши дорожки неизбежно разойдутся.
Тем не менее расстались друг с другом не все из нас. Вскоре после освобождения Клара Келер вышла замуж за нашего Корсара – Мундека Маргулиса, и они вместе уехали в польский город Гливице. Для моих родителей такое развитие событий не стало новостью, но мы с Павлом были очень удивлены. Мне все это казалось историей, сошедшей с книжных страниц. У них тоже родилось двое детей, и тоже девочка и мальчик. В конечном итоге они поселились в Лондоне.
В нашем подземном сообществе зародился и еще один роман. Вскоре после освобождения сыграли свадьбу и Хаскиль Оренбах с Геней Вайнберг. Сначала они тоже уехали в Лодзь, а через короткое время перебрались в Германию, где у них родилась дочь. Никому не могло бы даже прийти в голову, что эти два человека найдут друг друга при таких обстоятельствах, а потом наладят новую жизнь в окружении тех самых людей, которые травили и преследовали их во время войны. Хаскиль с Геней были очень сложными людьми, но и пройти им вместе пришлось через большие беды.
Галину Винд мы после войны почти не видели. Сначала она уехала в Гливице, и мы потеряли с ней связь. Но спустя годы мы узнали, что она перебралась в США и прожила там долгую и счастливую жизнь. Она вышла замуж и родила двоих детей, девочку и мальчика.
Толя, не по доброй воле оказавшийся членом нашей группы в последние дни подземного заключения, вернулся в ряды Советской армии и вскоре погиб.
А что же наши ангелы-хранители? Через пару дней после нашего освобождения нам наконец удалось увидеться с Ежи Коваловым. Все 14 месяцев нашей подземной жизни мы даже не представляли себе, как он выглядит. Папа видел Ежи всего раз в жизни – в момент нашего спуска в канализацию из гетто, и теперь ему не терпелось познакомиться с ним по-настоящему.
С Вроблевским не обошлось без приключений, и довольно неприятных: его обвинили в антикоммунистической деятельности. Когда-то он и впрямь состоял в какой-то группе, однако уже несколько лет не контактировал ни с кем из ее членов. Но это не имело для власти никакого значения: достаточно было одного только факта членства. Соха состоял в аналогичной группе, но арестовали и обвинили в предательстве только Вроблевского.
В попытке защитить Вроблевского мы – я, Павел, наши родители, Корсар, Клара и Галина – отправились к русскому прокурору. Мы подумали, что, услышав наш рассказ, прокурор сменит гнев на милость. Мы подумали, что теперь настала наша очередь помочь ему сохранить свободу. Кроме того, папа связался с корреспондентом советского журнала «Огонек» Беляевым, и тот согласился написать о нашей жизни в подземельях и о той роли, которую сыграли в этой истории работники канализационных сетей Львова. Мне кажется, это в какой-то степени помогло Вроблевскому выйти на свободу.
Леопольд же Соха с семьей потихоньку уехал в польский город Пшемысль. Он считал, что следом за Вроблевским обвинить могут и его. Нас сильно опечалил его отъезд, но вскоре папе стало ясно, что во Львове не стоит оставаться и нам. К нему уже несколько раз приходили представители русских властей, из чего можно было сделать вывод, что и он по каким-то причинам стал их мишенью. Русские,
– Надо бежать.
Мы не стали с ним спорить – просто собрали свои пожитки, доехали на извозчике до вокзала, а там забрались в товарный вагон поезда, идущего в Польшу. Как мне помнится, вагон был плотно набит людьми. У части пассажиров имелись пропуска и разрешения на отъезд, остальные, как и мы, пытались уехать из города нелегально. Перед отправлением поезда с вокзала мы услышали с платформы крики русских:
– Хигер! Хигер!
Нам стало ясно, что мы были правы, решив бежать. Конечно, папа не отозвался, надеясь затеряться в толпе, и вскоре поезд отправился в путь.
Путь до Польши, который сегодня занимает 45 минут, мы преодолевали целых три недели: разрушенные во время военных действий мосты и тоннели еще не были восстановлены. Особенно серьезные разрушения наблюдались там, где теперь была советская территория. В вагонах было невыносимо тесно и холодно. На мне были пальто, любимый зеленый свитер и те самые настоящие ботинки, которыми я так гордилась. Мы не знали, что путешествие так затянется. С собой мы успели взять только несколько банок сардин. Время от времени поезд останавливался, и мы выходили размяться. Папа в это время отправлялся на поиски продуктов. Наши спутники зажигали прямо в теплушке костры. Папа набирал снега и плавил его в банках от сардин – точно так же, как мы делали под землей… Мы будто снова очутились в нашем бункере, но опыт подземной жизни помогал нам переносить и эти трудности. Все страдали от холода и голода, впадали в отчаянье, но нам четверым все было нипочем. Здесь не так-то и плохо, думали мы.
В конечном счете мы добрались до Пшемысля – городка неподалеку от польской границы. Мы знали, что здесь остановился Соха, и решили навестить его и посоветоваться, как быть дальше. Так мы и сделали. В результате мы прожили в семье Сохи больше недели, и именно тогда Ванда Соха наконец почувствовала к нам симпатию. Пока мы жили в канализации, она помогала нам только потому, что этого требовал Соха, но в Пшемысле она отнеслась к нам с искренней и бескорыстной добротой. Она тоже привязалась к нашей семье. Ей понравилось, как мой папа помогал ее дочери Стефце делать уроки. Так же, как и со мной в подземельях, отец терпеливо работал с ней над заданиями по математике, латыни и истории. Понаблюдав за этим, Ванда Соха убедилась, что папа и все мы – хорошие люди и хотим того же, что и все остальные: спокойно жить в окружении родственников и друзей.
Мы были очень рады сойтись с родными Сохи. Теперь мы все вместе были беженцами. Они с отцом без конца обсуждали планы на будущее, говорили о вере, об искуплении грехов. Соха ценил советы моего отца. И точно так же, как и раньше, обожал нас с братом. В этом он совершенно не изменился, только теперь он стал для нас уже не столько добрым властителем, сколько любимым дядюшкой. А еще он стал еще больше уважать нашу маму за ее стоическую преданность двум своим маленьким цыплятам.
Как же это было чудесно – снова оказаться под одной крышей, когда уже не имело значения, кто ты – еврей или католик. Все это время мы прожили буквально одной семьей, и поэтому расставаться, когда мы уезжали в Краков, было очень тяжело. Мы прибыли в Краков 18 марта 1945 года. Папа, думая, что более польское на слух имя поможет ему быстрее устроиться на работу, даже поменял фамилию с Хигер на Хировский. Когда мы приехали в Краков, у нас не было ничего, кроме адреса, переданного нам дядей моей мамы. По этому адресу была только одна комната, где на полу уже ночевали человек 20. Казалось, всем беженцам из Восточной Польши давали один и тот же адрес. В начале войны польские евреи мигрировали на восток, предпочитая гнет коммунистической России тирании нацистской Германии, – теперь все было наоборот: мы бежали на запад, предпочитая свободную пока еще Польшу жизни под Советами на наших бывших польских территориях.