В темноте
Шрифт:
— Может, кто конкретно метнется? А то насухую в таком евростандарте вошкаться не климатит.
Максаков улыбнулся.
— Сейчас организуем. Указания следователя на месте происшествия — закон.
— Могу отдельное поручение выписать, — в тон ему хмыкнул Ефремов.
Снова заголосила «моторола».
— Б… ! Забыл начальнику позвонить! — чертыхнулся Максаков.
— Миша! Ты чего, его специально дразнишь? — Лютиков явно ехидничал.
— Все, Венйаминыч! Звоню! Серж, где здесь телефон?
Григоренко ответил сразу. Максаков глубоко вдохнул.
— Петр Васильевич, это…
—
— На убийстве. Моховая…
— В жопу его засунь себе, это убийство! — Трубка уже просто вибрировала. — У нас «трасса»! Понимаешь? Трасса! Принц республики Лябамба и одиннадцатый заместитель, министра иностранных дел прилетают на концерт фольклорного ансамбля «Свинопасы»! Все обеспечивают трассу, а ответственный — на каком–то убийстве! Ты понимаешь, что будут проверяющие из главка?! Ты вообще соображаешь, чем…
Максаков давно научился отключать слух в разговорах с шефом. Он думал, что, судя по механизму образования, кровавые следы на обоях это брызги, а стало быть, у Ковяткиной явно должны быть следы на одежде и…
— Доложишь немедленно!
На слово «доложишь» пора было включаться. Оно обозначало окончание разговора.
— Есть! — сказал он и повесил трубку.
…необходимо снять с нее одежду на биологию.
— Серега, где эта киллерша?
Полянский вынырнул из пыльного полумрака.
— Пошли на кухню. Там с ней Ледогорыч.
— Он хоть вменяемый?
Максаков любил Сашку Лёдогорова, но последние месяцы тот безбожно пил, стремительно катясь вниз.
— Абсолютно. Он уже неделю как закоддовался.
— Да ну? Сам?
— Сам. Сказал, что надоело.
— Радостно.
— Еще как.
Кухня была просторной и квадратной. Вдоль стен — разнообразные столики и пеналы. Две газовые плиты. Закопченный желтый потолок. Запах лука. Полная потная женщина в коричневом халате резала капусту. Миловидная девушка в зеленом свитере и джинсах курила у окна.
— Вот она — наша фотомодель. Саня, как дела?
— Еще не родила, — высокий рыжеватый Сашка Ледогоров отвлекся от сморщенной всклокоченной тетки в грязной ночной рубашке, восседающей на стуле посередине. — Совсем, тварь, пьяная. Вообще ни во что не врубается.
Максаков отметил, что после продолжительного запоя у Сашки остались лишь щетина и темные круги вокруг пронзительных зеленых глаз.
— Она же вроде блеяла что–то? — Полянский пощелкал пальцами перед глазами Ковяткиной.
— Пока я с соседями разговаривал, где–то надыбала стакан и догналась.
Максаков обратил внимание, что ни женщина в коричневом халате, ни девушка не обернулись, когда они вошли. Милиция и смерть в этой квартире были вещами привычными и обыденными.
— Надо ее в отдел.
— Машину ждем. Ты не на колесах?
— Я на своей. Увольте — весь салон провоняет.
— Это точно.
За их спинами, на месте происшествия, кто–то громко захохотал. Девушка затушила сигарету, насыпала в две яркие цветные кружки кофе и, подхватив закипевший чайник, двинулась к выходу. Максаков посторонился.
— Кофе–то как хочется.
Она окатила его леденящим взглядом серых презрительных глаз.
— Кафе
Полянский подхватил Максакова под руку и кивнул ей вслед.
— Я неделю назад ее мужа закрыл, так что насчет кофе ты как–то…
— А я–то откуда… За что взяли?
— Герычем банковал.
Было душно. У Максакова кружилась голова. Он обошел безучастную ко всему Ковяткину и, подойдя к окну, приоткрыл его. Женщина в коричневом халате безостановочно, как автомат, резала капусту. От нее исходил резкий тошнотворный запах пота. Ветер освежил. Расщелина двора тонула в белесой мгле. Снова бесконечно–тоскливо заныло под сердцем. Он сгреб ладонью с железного козырька немного снега и вытер лицо. Не отпускало. Из глубины квартиры снова донеслись взрывы хохота. Возвращаться в плотный, стоячий воздух кухни не хотелось. Ледогоров курил, щурясь куда–то в сторону. Полянский задумчиво смотрел на потолок. Женщина с каким–то ожесточением продолжала кромсать хрустящие под лезвием кочешки.
— Пойду посмеюсь за компанию.
Вязкий, пористый сумрак давил на плечи. По ногам неприятно хлестало колючим сквозняком.
— Открываю я, значит, шкаф, а эти уроды…
Шароградский держал в одной руке откупоренную поллитровку, а в другой — бутылочку «Спрайта». Выражение лица Андронова тоже выражало начальную степень эйфории. Жора Ефремов дымил сигаретой, что–то подсказывая своей практикантке, примостившейся на складной табуретке с протоколом осмотра в руках и таким невозмутимым лицом, словно она сидела на лекции в институте, а не в кишащей тараканами квартире с блевотиной, размазанной по полу.
— Кать, водку будешь? Только стакана нет.
— Буду, — ответила она неожиданно низким грудным голосом и, взяв у Шароградского бутылку, не глядя сделала из нее несколько больших глотков.
Все на секунду умолкли.
— Запьешь? — Саня протянул «Спрайт».
— Нет, спасибо. — Катя так же, не глядя, вернула пузырь и снова углубилась в протокол.
Максаков хмыкнул. Все обернулись.
— Ой, — сказал Андронов.
— Вот именно. — Максаков улыбнулся ласково и приветливо. — Стас, Шура, можно вас в коридор? На минуточку.
— Только в целях установления контактов с прокуратурой, — притворив за собой дверь комнаты, Андронов выставил перед собой ладони. — Скажи, Саня?
— Конечно! Алексеич, не сердись, мы чуть–чуть, для контакта.
Максаков безуспешно поискал выключатель — глаза устали от полумрака.
— Во–первых, я знаю ваше «чуть–чуть», во–вторых, на кухне подозреваемая, с которой еще работать и работать, а вы сейчас доконтактируетесь до бесчувствия.
Входная дверь в квартиру отворилась, и молодой парень с «дипломатом», отряхнув с бобровой шапки жесткий рассыпчатый снег, исчез за одной из приличных дверей. Из другой выплыла высокая статная женщина в недорогом, но элегантном пальто цвета индиго, ведя за руки двух одинаковых малышей в красно–белых комбинезонах. На выходе она вежливо посторонилась, пропуская судмедэксперта Андрея Чанова в зимнем камуфляже с неизменным «дежурным» чемоданом. Квартира продолжала жить своей обычной жизнью. Закаленных жителей питерских коммуналок сложно чем–то удивить. Особенно смертью.