В темноте
Шрифт:
— Саша, — поманил он Шохина, — кузов фуры посмотрите, а в кабину не лазайте. Эксперт здесь закончит — пусть там поработает. И этого длинного красавца давите. Врет он.
В глазах Шохина столь откровенно читался немой вопрос, что сдержать самодовольную улыбку было практически невозможно.
— Откуда он знает, что в подсобке часы, если никогда здесь не был?
На пути в РУВД вернулись мысли о Сиплом. Тревожная пустота сосала в груди. Хотелось чаще смотреть в зеркало заднего вида. Снег усиливался.
Глава 8
В
— Заходи, Алексеич, — улыбнулся Шаров, — у меня пара кубиков бульонных есть. Сейчас засыпем: будет и первое и второе.
У Шарова было трое детей, и Максаков плохо понимал, как живет этот спокойный, добросовестный и честный парень. Он остановился в дверях и стряхнул снег с полей шляпы.
— Спасибо, Серега, у меня там пара пакетов китайской бурды осталась.
В кабинете хрипел чайник. Гималаев насыпал в кружку китайскую лапшу.
— Ты вовремя. Тебе забодяжить?
— Давай. — Максаков разделся и рухнул в свое любимое черное кресло, с барского плеча подаренное Грачом при замене мебели у него в кабинете. Оно, как всегда, хрустнуло и наклонилось влево.
— Иваныч где?
— За хлебом пошел. Сейчас будет.
— Про зарплату слышно чего?
— Вроде дадут в понедельник.
— Со шмоточными?
— Вряд ли.
Максаков повертел в пальцах сигарету и отложил на край стола. В кабинете было холодно. Для работающего обогревателя он был слишком большим и пустым. Полтора десятка стульев, ободранный диван, два стола углом друг к другу. На стене календарь и плакат «Зенита». След протечки на потолке. Серые обои. Он вспомнил квартиру на Коломенской. Разница небольшая.
— Искал кто?
— Француз снова звонил.
Игорь отключил чайник, залил водой лапшу и накрыл кружки «Комментарием к Уголовно–процессуальному кодексу». Максаков снял трубку.
— Здорово, Николаич. Искал?
Французов был последним из оставшихся в районной прокуратуре нормальных следователей.. С Максаковым их, кроме этого факта, соединяла дружба.
— Искал. У меня плохие новости.
Максаков напрягся. Он давно устал от бед, неприятностей и проблем. Мечталось о светлом. Хотелось радости и положительных эмоций. Неприятный холодок снова штопором ввинтился в грудь.
— Выкладывай.
— Костюхина по убийству оправдали. Дали трешку за хранение оружия, зачли отсиженное и освободили.
Максаков вспомнил круглолицего упыря–олигофрена из Пскова, застрелившего двух заезжих коммерсантов из–за смехотворной суммы.
— Больше стрелять никого не буду. Топить буду — доказательств меньше, — ухмылялся он на следствии.
Навалилась апатия. Тупая и безразличная. Захотелось домой. Горячий чай, интересная книжка, плед и бормочущий
— Почему? — выдавил он, понимая, что в сущности — разницы никакой.
— Дежурный следак в протоколе осмотра не написал, как упакована куртка, на которой запаховые следы Костюхина. Ее признали доказательством, добытым с нарушением закона. А пистолет, по его, заявлению, он нашел после убийства и не успел сдать.
— А показания проституток, которым он этим стволом угрожал?
— Так они же проститутки. Какая им вера? Я разговаривал с судьей. Он сказал, что не сомневается, что убийца — Костюхин, но ничего поделать не может: у нас правовое государство. Прокурор в процессе тоже его поддержал.
— Это они родственникам убитых пусть расскажут. У нас правовое государство на потерпевших почему–то не распространяется.
— Согласен. — Голос Французова звучал невесело. — Короче, Костюхина на волю, мне выговор.
— Как? — опешил Максаков. — Тебе–то за что?
— Ну как за что? — так же невесело рассмеялся Володька. — Есть оправдание — значит, нужно кого–то наказать. Дежурный тот давно уволился, а я не увидел его ошибки и вовремя не отпустил Костюхина, не «заглухарил» дело. Плевать, конечно. Жалко только — с квартальной премией пролетаю. Я рассчитывал с нее долги отдать.
— Выходит, никого не сажать — безопасней?
— Выходит. Может, вечером по стаканчику? А то тошно как–то.
— Я дежурю.
— Понял, но я, может, все равно заскочу.
— Давай.
Максаков ощутил подступающую волну ярости. Перехватило дыхание. Заныло сердце. Подкатило бешеное желание крушить все, что попадется под руку. Он дотянулся до двух граненых стаканов возле грязно–зеленоватого графина на приставном столике и, размахнувшись, швырнул один из них в противоположную стену. Брызнули осколки. Полегчало, но совсем чуть–чуть. Гималаев невозмутимо помешал лапшу, пригубил. Второй стакан полетел вслед за первым. Максаков с интересом посмотрел на графин. Игорь задумчиво покачал головой, оставил кружку, молча пересек кабинет, достал из стенного шкафа два стакана и поставил их перед ним, после чего вернулся к лапше. Злость пропала мгновенно. Максакову хотелось смеяться.
— Я потом все уберу. Дай, пожалуйста, мою порцию.
— Кого выпустили? — Игорь передал кружку.
— Костюхина.
— Не слабо.
— Что, чья–то жена заходила? — Иваныч с батоном в руке пнул ботинком осколки.
— Нет, Алексеич понервничал. Бери свою порцайку и давай хлеб.
— Понятно.
Лапша, конечно, была, как всегда, безвкусной, но горячей. Желудок наполнялся, голодные спазмы отпускали. Максаков вытер губы и с наслаждением закурил. Иваныч достал пакет с двумя бутербродами и аккуратно разделил на троих.