В тихом омуте...
Шрифт:
– Если я поднимусь, меня будет трудно выгнать.
– Обещаю, мне и в голову не придет вас выгонять.
– Увы, – Дан с сожалением развел руками. – У меня сегодня чертова масса работы. Три встречи с утра.
– Значит, праздник кончился.
– Похоже, что нет. – Он взял мою руку и нежно поцеловал ее. – Если вы не возражаете… Если вы не будете против – я приеду к вам вечером…
– Я не буду против. Что теперь вы хотите мне показать? Меня будет трудно удивить после сегодняшней ночи.
– Ну, острова Мартиника я не могу обещать. И Берега Скелетов тоже. Но если вас не разочарует частнопрактикующий
– Не разочарует.
– Тогда я позвоню вам в пять.
– Вы же не знаете моего номера телефона. – Ева определенно обладала аналитическими способностями, нужно отдать ей должное, она никогда ничего не забывала.
– Сдаюсь, сдаюсь, – Дан поднял руки. – Конечно с, я знаю ваш номер телефона. Я узнал его у Сергея. Но разу им не воспользовался…
"Маленькая ложь рождает большое недоверие, Штирлиц”, – сказала бы Алена, но Алена была мертва.
– Маленькая ложь рождает большое недоверие, Штирлиц, – сказала я Дану вместо Алены, наставительно подняв палец.
– Тогда вы должны знать, что маленькая ложь – это спутник влюбленных, – просто ответил Дан. – Это лишь часть признания, которое я собирался вам сделать.
Я приложила ладонь к губам Дана:
– Не сейчас…
– Хорошо. Тогда в пять. Я позвоню вам.
– Да.
, Он помог мне выбраться из машины и снова поцеловал руку на прощание.
– Это был мой лучший день рождения. Спасибо вам, Ева…
Я коснулась губами его щеки.
– Вы свозили меня на курорт, теперь я перестала завидовать толстым женам советских номенклатурных работников. А если серьезно – это было удивительное приключение. Спасибо, Дан.
…Он резко взял с места – ему нравилась скорость, я поняла это еще у моря, когда он выжимал из стареньких “Жигулей” все, на что они были способны.
Я закрыла за собой дверь подъезда – замечательно унылого, потрясающе обыкновенного, – и тут же силы оставили меня. Я присела на ступеньки и прижалась лицом к крашеным прутьям лестницы: мне хотелось спать, мне хотелось плакать, мне хотелось видеть Дана, мне хотелось долго не видеть его, чтобы при встрече сказать: “Как долго тебя не было. Я устала жить без тебя…”; мне хотелось, чтобы эта ночь повторилась, чтобы она повторялась еще и еще…
– Вам плохо, девушка? – раздался голос за спиной. Старик с маленькой собакой внимательно рассматривал меня. Собака, крошечная жалкая левретка со слезящимися глазами, тоже взирала на меня с любопытством.
– Нет, мне хорошо, – ответила я старику, внезапно полюбив и его, и собаку. – Мне очень хорошо. Но ведь так не бывает… Так не может длиться долго. Как вы думаете?
– Я думаю, вам не стоит сидеть на камне, – рассудительно сказал старик, – вы простудитесь.
– Может быть, мне стоит влюбиться? Может быть, мне стоит поверить ему?
Я поднялась, пропустив старика, и отправилась к себе.
…Сунув ключ в дверь, я сразу же поняла, что что-то произошло: ключ не проворачивался в замке. По инерции я еще возилась некоторое время и даже толком не успела ничего понять, когда дверь тихонько скрипнула и приотворилась. Все мысли сразу же предательски оставили меня, а море стало таким же далеким, каким ему и положено быть для жителей северных городов. Праздник кончился.
Только не входи.
Я судорожно соображала: Олег Васильевич – нет, он никогда бы так не поступил, ласки
Я тряхнула головой: думать о нем перед дверью вскрытой квартиры – это полный идиотизм, неужели ты действительно влюбилась? Это ясно давно, зачем задавать глупые риторические вопросы…
В квартире было тихо – так тихо бывает лишь в отсутствие людей, от них не расходятся волны напряжение ожидания. В конце концов, глупо стоять на лестничной площадке, надо войти и посмотреть… В прошлый раз, когда ты вошла в свою собственную открытую квартиру, ты обнаружила там лишь мертвого Нимотси и двоих его убийц. Тогда тебе повезло. Может, и сейчас повезет – глупо стоять на лестнице, глупо, глупо…
За дверью было по-прежнему тихо.
Ну давай, не вечно же стоять здесь, и Дан должен позвонить в пять часов…
Я вошла, оставив дверь открытой настежь, чтобы сохранить себе путь к отступлению. Но в квартире никого не было.
Никого и ничего, кроме изуродованной до основания комнаты, вспоротых кроватей, развороченных кресел, опрокинутого стола, разобранного телевизора, перевернутых видеомагнитофонов.
Точно такой же беспорядок царил и в кухне, все содержимое настенных шкафов было вывалено прямо на пол и теперь лежало на паркете, пересыпанное гречневой крупой, которую я купила пару дней назад…
Я не удержалась и села на изуродованный подлокотник кресла: вот оно, сезон охоты начался, какого только тигра ты решила подергать за усы? Я была почти уверена, что тигр откликается на имя Александр Анатольевич и, вполне вероятно, они и сейчас следят за мной. Логично предположить, что Шинкарев хочет выяснить, кто же за мной стоит: в то, что я, одиночка, довольно сложно поверить, я его понимаю. Но мне было не до логики – Боже мой, провидение взяло меня за потную ладонь, когда я решила оставить дневник и кассету у Серьги, они опоздали…
Во всяком случае, нужно убираться отсюда, пока они не пришли и не продырявили мне башку. И все-таки я не могла отделаться от ощущения, что это действительно акция устрашения: они как будто говорили мне, они как будто хотели показать – ты у нас на крючке, ты и горстка дилетантов; теперь мы знаем, что письмо состряпала ты, – но и ты знай, что мы знаем. Самое время испугаться и начать делать глупости.
Но как он мог догадаться, что это именно моя сумочка, ведь там не было ничего, указывающего на меня: духи, помада, косметичка, Юнна Мориц, которую я читала на перегонах метро, – “Когда утихнет боль, и выпрямится рот, и с птицей укреплю пронзительное сходство…”. А что, если восторжествовала корпоративная этика – и Шинкарев связался с Олегом Васильевичем, ведь они проходят по одному ведомству… А в ту ночь Олег выходил из подъезда Туманова… Нет, это полный бред.