В тихом омуте...
Шрифт:
Я сочувственно качала головой, ахала в нужных местах, в благодарность шофер обучил меня немецкому слову “натюрлих” как универсальной оценке любой ситуации, и мы расстались в Питере, довольные друг другом.
Без приключений я добралась к себе на Васильевский, наскоро вымылась и свалилась без сил.
… Паром отходил в субботу вечером.
Сегодня было утро четверга, значит, уже послезавтра меня не будет в этой стране, и кошмар закончится. Я решила ехать, я решила воспользоваться этим щедрым посмертным подарком Алены, другого выхода у меня не было. Я совершенно
Здравый смысл подсказывал, что, избавившись от одной головной боли – влюбленного мстителя Фарика, я получила куда более серьезную: смерть Алены. Еще день-два (я надеялась, что два, а то и три…) – и ее начнут искать. А судя по тому положению, которое занимал ее отец, эти поиски будут основательными. Рано или поздно они приедут на дачу, увидят остатки мирной пирушки, три стакана; снимут отпечатки пальцев, отпечатки протекторов – дальше мое воображение не распространялось, я понятия не имела о следственной практике… Кроме того, я не знала, каким путем Алена добыла мне паспорт, кто знает о нем, и если знает, то что?..
Это были вполне трезвые рассуждения, которые время от времени разбивались о волны отчаяния, – я не могла отделаться от жуткой картины мертвых тел в ванной, от съедающего душу чувства вины за происшедшее.
Я просидела в квартире весь день, вечером отправилась на улицу (такое поведение казалось мне смешным, но похожим на правду) и утопила в грязной, заключенной в захламленные берега речушке, названия которой не знала, сумочку Алены. Чуть дальше, воровато озираясь, выбросила ключи от ее квартиры на Крюковом (слава Богу, там не осталось ничего, указывающего на меня); сожгла в пепельнице Аленины визитки, заграничный паспорт и билет на паром.
И когда языки пламени лизнули плотные страницы паспорта, я почувствовала себя невероятной сукой и искусала в кровь уже подживающие губы. То, что я делаю сейчас, казалось мне отвратительным по отношению к человеку, который так искренне, так безоглядно помог мне… Но кто-то другой, уже пустивший во мне корни, кто-то хладнокровный и знающий жизнь, говорил: так надо, им уже ничем не поможешь, Алену не вернешь, Алена не осудила бы тебя, все правильно, девочка, а пепел собери и вынеси на помойку… Черт возьми, это было невыносимо! Я боялась спать, снова и снова я видела болото, где утонул Аленин джип. И мысль о том, что она, так любившая удовольствия, флирт, поцелуи на ночь, хороший коньяк, такая восхитительно живая, нашла последнее упокоение не в аккуратной могиле под черным мрамором от вечно скорбящих родителей и друзей, а в зловонной жиже болота – сама мысль об этом была мне невыносима…
…Эта мысль пришла совершенно неожиданно, она оказалась защитной реакцией на постоянную саднящую боль в сердце: перед самым отплытием я пошлю письмо в Аленин адрес; я укажу, где затонул джип, я дам все приметы, которые помню, они вытащат их, если их можно вытащить, они обмоют их тела и хотя бы похоронят по-человечески. “Прости, – шептала я, грызя кончик подушки и лежа без сна. – Прости, моя хорошая, это единственное, что я могу для тебя сейчас сделать. Прости, прости меня…"
Решение не казалось мне безумным, оно было вполне логичным, железные пальцы горя и отчаяния отпустили меня впервые за долгие
Только сейчас я поняла, что не ела больше двух суток и чертовски голодна. Готовить не хотелось, но что-нибудь приличное я обязательно бы съела. Наплевав на предосторожности, а еще больше страдая от одиночества, в котором я принуждена была бродить, натыкаясь на собственные безрадостные мысли, я отправилась на Невский, в хорошее кафе.
…Я выбрала дорогую и вполне респектабельную забегаловку, заказала парочку немыслимых салатов, мясо с грибами в горшочках и к нему бокал красного вина, просто и со вкусом. Стараясь сдерживать волчий аппетит, я аккуратно ела, запивая вином отлично приготовленное мясо.
Прощальный обед, завтра меня здесь не будет.
Утолив первый голод, я расслабилась и стала смотреть в окно – за ним жил своей жизнью Невский; деловито и не очень сновали люди, у которых были совсем другие, невинные тайны, из-за которых никогда не гибли близкие люди, которым не нужно было уезжать из страны куда глаза глядят, которых ясно и спокойно любили и хотели иметь от них детей… Я завидовала каждому проходящему мимо, с любым из них я охотно поменялась бы местами, вот только они вряд ли захотят…
А потом появилось нечто, что поначалу лишь смутно взволновало меня; я не могла определить причину этого “нечто”, загипнотизированная броуновским движением Невского. Но вскоре я поняла источник беспокойства – кто-то пристально меня разглядывал. Кто-то сидящий в кафе.
Стараясь не поддаваться панике – мало ли кому придет в голову поглазеть на хорошенькую стриженую самочку (я все чаще оценивала себя со стороны), я медленно повернулась на изучающий взгляд.
Это был он.
Тот самый парень, которого я видела в своей квартире в день убийства Нимотси и Веньки, который ушел через крышу, а я потом повторила его путь… Конечно, это он, я не могла ошибиться, я узнала бы его из тысяч, миллионов других: все тот же крутой подбородок боксера-неудачника, светлые волосы, постриженные не без артистического шика, – по-своему он был даже красив, – перстень-змея на мизинце…
Он смотрел прямо на меня и приветливо улыбался.
Вот ты и попалась!
Они вычислили тебя и отправили этого обрусевшего терминатора, чтобы тебя уничтожить. Все твои тараканьи бега, жалкие потуги на роль детектива-аналитика оказались напрасными – твоя собственная смерть смотрит на тебя бездумными веселыми глазами.
Сейчас он вытянет что-то типа пистолета с глушителем из кармана куртки – так фокусник вытягивает кроликов из шляпы, я знаю, – вытянет и уничтожит тебя. В какую-то долю секунды я пожалела о единственном: я не напишу письма и никто никогда не узнает, где умерла Алена…
Бежать было некуда – полупустой аквариум кафе просматривался насквозь и простреливался, наверное, тоже. Чувствуя, что теряю сознание, я вцепилась в край скатерти – сейчас все это сооружение вместе с опустошенными тарелками, горшочками и бокалом вина свалится на пол, а потом туда же упадет и моя простреленная голова…
Он все смотрел и смотрел на меня, а я медленно умирала под его взглядом, так медленно, что мысленно взмолилась – ну, быстрее, доставай свою пушку и кончай меня!
Конец – делу венец.