В тупике
Шрифт:
— Хорошая погода…
— Ну… А как занятия? Сессию сдала?
— На пятерки.
— Молодец. Значит, опять отличницей будешь?
— Буду. А как твои успехи?
— Мои? Четверки-пятерки.
— Что же так? Кафар пожал плечами.
— А что еще студенту нужно? Чтобы стипендия была — и четверок хватит. Студенческие деньги и с четверками приятны, разве не так? — Он снова через силу улыбнулся.
Гюльназ смотрела на него с обиженным недоумением. Да, видно, не такой она представляла себе их встречу. Кафар не смог выдержать этого
— Ну, что у тебя еще интересного? Гюльназ вздохнула:
— Да что уж там… Похоже, обо всем уже переговорили — и о погоде, и денежный вопрос решили…
— Действительно, о чем бы нам еще поговорить… Как родители?
— Хорошо. И соседи, и все знакомые, и родственники — все хорошо. Даже собака наша хорошо, шестерых щенков принесла. И представь, щенки все здоровы и чувствуют себя тоже хорошо… Ты доволен? — Губы Гюльназ дрожали, в голосе слышались слезы; она схватила ведра и, не попрощавшись, пошла к колодцу.
…На третий день вечером Кафар, улучив момент, когда в доме не было ни братьев, ни сестер, ни матери, начал укладывать вещи. Они все сидели в маленькой кухоньке во дворе, ужинали. И вдруг, словно почуяв что-то, в комнату вошла мать, удивилась:
— Что это ты, сынок? Куда собираешься?
— Уезжаю сегодня, мама.
— Уезжаешь? — не поняла она. — Куда?
— Назад, в Баку.
— Да почему же так скоро? Разве у вас занятия не одиннадцатого февраля начинаются?
— Да, тебе верно сказали — каникулы обычно кончаются десятого февраля. Но мы еще во время каникул должны пройти практику. Я и на три-то дня с большим трудом отпросился…
— И что, совсем никак не можешь остаться? Может, я для тебя у врача нашего попрошу справку о том, что ты заболел?
— Нет, нет, мама, остаться мне никак нельзя. Ты уж поверь, это невозможно. Я дал слово, что вернусь через три дня… Декану… профессору дал слово. Если сейчас нарушу — потом совсем из доверия выйду…
— Ну, если все так, родной мой, тогда тебе обязательно надо ехать… Я никогда не соглашусь, чтобы там тебя знали как человека, который не заслуживает доверия. Если мужчина хоть раз не сдержал своего обещания — пиши пропало. Больше уж ему никогда не поверят…
— Спасибо, мама, что ты меня понимаешь. — Кафар обнял мать за плечи.
Гюльсафа совсем расстроилась.
— Но что же это они делают!.. Ты только посмотри, бога ради, что они делают! Ведь они у Bat даже положенный государством отдых отнимают…
И Гюльсафа заторопилась, чтобы успеть собрать сыну корзину с гостинцами…
Фарида еще издали увидела, что в доме зажжен свет; она взбежала по лестнице, ворвалась в комнату и прямо как была, в пальто, бросилась ему на шею, больно впилась в губы поцелуем-укусом. Кафар еле оттолкнул ее.
— Да ты — что, с ума, что ли, сошла?
— Вот так вот и высасывают из человека кровь! — засмеялась она, крепко обнимая его за шею.
Снег с пальто Фариды таял на Кафаре, он чувствовал холодную
Фарида сбросила пальто на старый диван, что стоял у них на веранде, показала на корзину и сложенные на столе деревенские гостинцы.
— Это еще что?
— Мама послала…
— Значит, — расхохоталась Фарида, — это ее подарок невестке? Дай ей бог всегда быть такой щедрой. Ну ладно, ладно… О, а это что еще за камешки?
— Это гуруд.
— Да? Ну, и из чего его делают?
— Из процеженного кислого молока. Скатывают такие шарики, кладут на солнце, чтобы они высохли. А потом его хоть несколько лет хранить можно. Потому и называется — гуруд.
— Ну и словечки придумываете вы, деревенские, — засмеялась было она и вдруг снова вцепилась в Кафара. — А ну, посмотри мне в глаза. — Кафар, опешив, покраснел под ее изучающим взглядом. — Та-ак… Не зря, значит, видела я сон!
— Сон? Какой еще сон? — растерянно спросил Кафар.
— На следующий день после твоего отъезда мне приснилось, что ты виделся со своей вертихвосткой.
— Не смей так говорить! — Кафар поднял руку, словно хотел ударить ее, но Фарида даже не вздрогнула.
— Это что? Это ты на меня руку поднял? Ты? Да как ты?.. Ты что, до сих пор не знаешь моей силы?
Да, он уже знал ее силу, ее власть над собой. И потому поспешил спрятаться от нее. Он слышал через дверь, что она никак не успокоится, ворчит так, чтобы он все слышал: «Надо же, как обнаглел! Ишь ты, съездил в свою вонючую деревню, набрался там храбрости… А где же она, твоя храбрость, до сих пор была?»
Ему хотелось выйти, ответить ей. Но она знала, Фарида, куда ударить…
…Как-то вечером они возвращались домой из кино. Билеты, конечно, купила Фарида и, как только он вернулся с занятий, пристала к нему как банный лист: мол, в городе индийский фильм идет, билеты уже есть…
Совсем недалеко от их дома, на углу одной из нагорных улиц, стояли трое парней, о чем-то громко между собой говорили, пересмеивались. И когда Кафар с Фаридой проходили мимо, один из них крикнул:
— Клянусь жизнью, всегда так несправедливо получается: самая вкусная груша в лесу медведю достается. Ты только посмотри на эту мошку и на красавицу рядом с ним. Пах-пах-пах, что за красавица!
Фарида замедлила шаг, ожидающе посмотрела на Кафара. Но он потянул ее за руку. «Охота тебе обращать внимание на каждого бездельника», — прошептал он.
Тогда Фарида вырвала вдруг у него руку и вернулась к парням. Кафар замер. А Фарида, подойдя к тому, который кричал, не говоря ни слова, влепила ему такую пощечину, что с головы парня слетела его широкая кепка. Он посмотрел долгим, непонимающим взглядом на кепку под ногами, потом перевел взгляд на Фариду, и едва он поднял руку, чтобы ударить ее, как на него тут же навалились товарищи, повисли, оттащили в сторону, на ходу натягивая на него кепку.