В тупике
Шрифт:
— У мамы болит голова, — сказал он, заглянув к детям, — так что давайте-ка заваливайтесь сегодня пораньше.
Махмуд, не обращая на него внимания, слушал радио — ему удалось поймать в эфире какую-то зарубежную эстрадную программу.
— Давай, Махмуд, спать, — повторил Кафар и выключил свет. Но Махмуд продолжал слушать свой джаз и в темноте, пока Фарида не закричала:
— Чтоб тебе провалиться, Махмуд! У меня уже голова раскалывается от рева твоих дьяволов.
Приемник наконец умолк. Кафар вдруг почувствовал, что тоже устал за сегодняшний день. Он бесшумно разделся, лег в постель.
У них давно уже так повелось, что Фарида с краю — всегда можно встать к детям. Но сегодня она легла у стены, повернувшись спиной. Тепло, идущее от ее тела, было таким притягательным… Он прижался к жене, обнял ее, но Фарида, впервые за все эти годы, вдруг скинула с себя его руку. «Нечего жаться, — зло сказала она, — отодвинься».
Но и это не испортило его настроения. Нет, он обязательно должен рассказать ей об «архивных крысах». Ведь
— Знаешь, я вчера был в университете, виделся со своим заведующим кафедрой, он одобрил план работы. Знаешь, что он сказал? «Из тебя, говорит, выйдет настоящий ученый — ты трудолюбив, усидчив, умеешь работать в архивах». Мы с ним договорились, что я буду поступать в заочную аспирантуру. Конечно, лучше бы очная, но очная нам невыгодна, верно? Опять тогда все на твои плечи ляжет. А если приложить усилия, тогда все равно — что очная аспирантура, что заочная… Самое главное — это материал собрать, а потом я прямо на работе и напишу свою диссертацию…
Фарида молчала, ни звука в ответ — как будто давно уже заснула. Но Кафар-то чувствовал, что она не спит, что она о чем-то думает, и даже ее головная боль — это только предлог. Что-то ее мучает. Но что? О чем она сейчас думает? Может, на работе какие-то неприятности? Снова какая-нибудь клиентка недовольна платьем?
Он спросил ее, но Фарида по-прежнему никак не отзывалась.
А она в это время вспоминала свою сегодняшнюю встречу с Гасанагой, их разговор, то, как сын внезапно вскочил и убежал от нее. И когда Кафар повторил еще раз: «Неужели ты не слышишь? Я же в аспирантуру поступаю!» — Фарида взорвалась:
— Да хоть к черту поступай! Отстань от меня, я спать хочу!
Чего угодно ожидал Кафар в своем счастливом настроении, но только не этого. Он всегда знал, что между ними в любой момент может разверзнуться пропасть, но по своей привычке терпеть, закрывать глаза старался не думать об этом. И вот теперь — он это чувствовал каждой клеточкой своего тела — она разверзлась, и каждый из них остался по разные ее стороны…
«Да и не сейчас она раскрылась, эта пропасть, — думал он. — Давно уже. Очень давно. Притворялись оба, будто у нас все в порядке. Когда Махмуд родился, мне даже показалось, что я стал привыкать к ней, полюбил ее. Но даже тогда я только обманывал сам себя. Не зря же во мне так сильно было желание раз и навсегда покончить со всем этим… Но потом родилась Чимназ, и желание стало неосуществимым… Вот ведь как: дети погасили это желание… Как раз тогда-то я понял, что мне уже не вернуться назад, потому что теперь я должен жить ради детей. Только ради них… А та жизнь, когда еще можно было на что-то надеяться, она осталась далеко позади… Я все уговаривал себя, что уже привык к такой жизни, что давным-давно позабыл про мечты, которые светили мне раньше ярким факелом. Но ведь на самом-то деле все было не так, не так! Теперь-то я знаю, что печальные события человек забывает быстрее, чем радостные, и это понятно — ведь в жизни больше страданий, чем радости, и чтобы победить страдания, чтобы пережить горе, человек всегда, пусть и в дальнем уголке памяти, хранит мгновения счастья — чтобы в трудные свои минуты позвать их на помощь… Я все убеждал себя, что и у нас с Фаридой есть эти мгновения счастья, их надо только почувствовать, увидеть и они придут нам с ней на помощь… Но и здесь я ошибся. Не счастье это было, а всего лишь мираж, обманувший и душу мою, и зрение. Всего лишь мираж, вот и все… И вот что же мне теперь делать, что делать в таком возрасте, да еще с двумя детьми? Бросить их? Куда, на кого? Уйдешь, а Фарида вдруг подцепит на аркан еще кого-нибудь, и что тогда будет с моими детьми? То же, что и с Гасанагой?.. Что я теперь могу, в таком возрасте? И что толку жениться еще раз — новые дети не успеют встать на ноги, а у меня уже будут дрожать руки и трястись голова… Я и без того уже оступился, изуродовал себе жизнь… Это она, Фарида, словно древоточец, изгрызла меня всего изнутри… Да и сколько вообще живет нынешний человек — лет шестьдесят, ну, немного побольше… И на кого ж я оставлю в таком случае своих новых детей?.. Они же проклянут мою могилу, скажут: зачем ты создал нас, если знал, что бросишь на полпути?.. Нет, я сам виноват во всем, сам во всем виноват… Почему я стал таким робким, неуверенным в себе, трусливым? Да, да, стал трусливым, как заяц! А тогда… Балаги испугался! Что он, убил бы меня, что ли? Да что, законов, что ли, в мире уже не существует? Да нет, видно, даже и не в Балаге дело — ведь его давно уже здесь нет, арестовали, когда еще только родился Махмуд, и мотает он сейчас срок… Нет, дело все во мне самом, в трусости, что поселилась в моей душе… Что меня, исключили бы из университета? А если б даже и исключили, выгнали б к черту — ну и что? Поступил бы рабочим на завод. Неужели Гюльназ не вышла бы за меня замуж, если б узнала, что я простой рабочий?.. Да вышла бы! А если б и не вышла — жил бы сейчас свободный, спокойный. Чувствовал бы себя мужчиной…»
Ему стало совсем тоскливо. Мужчиной бы он себя чувствовал… Да попробуй он только сказать это слово при ней, при Фариде! Ему так и почудилось, что он слышит ее хохот, слышит, как она, издевательски смеясь, кричит на весь мир: «Ха-ха-ха! Нет, вы только посмотрите на этого „мужчину“, люди! Мужчина! Нет, вы только посмотрите,
Воображение не дает ему покоя: Фарида уже не просто кричит, она вопит так громко, что голос ее долетает до его родной деревни, слышен маме, слышен Гюльназ. Мама плачет, а Гюльназ и не плачет и не смеется вместе с Фаридой — она только удивленно смотрит на него. И Кафар, не выдержав этого ее взгляда, шепчет: «Да, Гюльназ, это так… Я растерял в городе все свое мужество. Нет-нет, я не хочу сказать, что все в городах теряют мужество. И в городе есть настоящие мужчины. Вот, например, первый муж Фариды, Джабар. Он оказался таким мужественным, что плюнул на все и ушел. А у меня не хватило смелости оставить ее. Ты спрашиваешь, как получилось, что я растерял все свое мужество? Не знаю даже, что тебе сказать… Не помню. Я думаю иногда: может быть, во всем деревня виновата — это она вырастила меня робким, скрывала от меня настоящую жизнь в каком-то тумане. Вот я и растерялся, когда она выбросила вдруг меня в город. Ведь когда туман рассеивается, когда лучи солнца начинают бить в лицо — глаза слепнут, бывает, даже сбиваешься с дороги, не знаешь какое-то время, в какую сторону тебе идти… Вот так случилось и со мной. Увидел Фариду, ее белую грудь — и сбился с пути. К тому же все это было у меня впервые в жизни… Так виновата деревня?.. Нет, город виноват, вернее — горожанка Фарида, это она сбила меня с пути, чтобы устроить свою жизнь… Да и сам хорош — была бы голова на плечах, была бы вера в себя — ни за что не сбился бы с дороги… А другой раз я думаю, что во всем виновата моя бедность… Да, да, бедность. Фарида кормила меня, одевала и тем самым заткнула мне рот. Стоило мне заговорить о том, что люди живут между собой и по-другому, лучше, как она напоминала, что я учусь за ее счет. А будь у меня деньги — разве нужна бы мне была ее помощь? Клянусь богом, не я виноват, Гюльназ… Во всем он виноват, город… Ведь у меня в этом громадном скопище людей не было никого, к кому бы я мог обратиться за помощью, а потому вынужден был брать в долг у Фариды… Это ужасно — одалживаться у женщины, Гюльназ, зависеть от нее в этом! Ведь если ты живешь за ее счет, то как ты можешь сохранять веру в свое мужество?! Нет, Гюльназ, ты не знаешь города, не знаешь, что это значит — быть в нем одиноким… Ты права, ты, конечно, права — я мог бы все это вынести, мог бы работать по ночам. Ведь среди моих однокурсников было немало таких, кто работал по ночам охранниками, санитарами, грузчиками… А значит — я сам во всем виноват, только сам… Вы с мамой, ради бога, не обижайтесь на меня, постарайтесь понять: город — это город, он переделывает человека так, как считает нужным…»
Ему вдруг показалось сквозь забытье, что кто-то неподалеку от него плачет. Он удивился. Кто бы мог это быть? Ведь он один по свою сторону пропасти, совсем один.
Иногда, когда видишь горько плачущего человека, невольно думаешь: «Ну и что из того, какое мне дело до этого — пусть плачет, может, он сам виноват и теперь оплакивает свою вину. А если у него на душе какое-нибудь горе, тогда тем более, пусть выплачется, облегчит сердце — когда человек плачет, с его сердца не только тяжесть спадает, оно еще и смягчается, очищается от вины, от греха». Бывало, что Кафар и сам тихо и горько плакал, бывало. А вот сейчас он и рад бы был заплакать, да не смог: горе бывает столь велико, что словно осушает все слезы…
И вдруг холодом опахнуло его сердце — он понял, что это Фарида плачет так жалобно. «Что случилось? — хотел спросить он. — Почему ты плачешь? Ведь все, что произошло, — произошло со мной, это я должен плакать…»
Но он так и не спросил ее ни о чем, потому что не нашел в себе ни силы, ни желания не только разговаривать, но даже просто протянуть руку, чтобы погладить ее, пожалеть…
Сдавая «минимум», Кафар получил две пятерки и одну четверку — по английскому языку. Он бы и по английскому пять получил — текст перевел хорошо, правильно, но дама, принимавшая у него экзамен, сказала, что снижает ему оценку за то, что не сумел уложиться в положенное время на целых двенадцать минут. И тут же поздравила его с поступлением в аспирантуру — общий балл у него все равно был выше, чем у соперника. «Из вас вышел бы хороший преподаватель английского языка, — добавила эта дама, — жаль, что вы не на мою кафедру идете… Нам очень нужны такие трудолюбивые, способные люди».
Вернувшись в радостном возбуждении домой, Кафар прямо с порога расцеловал детей, хотел было обнять и Фариду, но та отстранилась.
— Только без глупостей, ради бога, — сказала она хмуро и вышла из комнаты.
А вечером вдруг, ни с того ни с сего, они опят, поссорились. И опять началось все из-за денег.
Кафар, не выдержав, все же спросил ее, почему она его не поздравит. Фарида поджала губы.
— А что ты, интересно, такого совершил, что тебя поздравить надо?
— Как что?! Я в аспирантуру поступил! У меня был соперник, но я сдал лучше.
Махмуд и Чимназ разглядывали отца с необычным интересом, Чимназ все переспрашивала: «Папа, а ты правда будешь ученым?» И Кафар гордо отвечал ей: «Конечно. Сначала стану кандидатом филологических наук, потом доктором. Защищу диссертацию — и стану доктором».
Фарида, заслышав этот разговор, опять демонстративно ушла на кухню. Прислушиваясь к тому, что говорил Кафар детям, она резала лук, из глаз ее хлестали слезы.
— Надейтесь, детки, надейтесь, — проворчала она и не удержалась, отложила в сторону нож, вышла, утирая глаза, на веранду. — Ждите, дети, авось ваш папочка профессором станет… когда рак свистнет…