В здоровом теле...
Шрифт:
— Но это абсурд! — воскликнула Мнесарета. — Ни один приличный лекарь не допустит ошибки в такой операции! Даже Апеллий с этим справится!
Патриций в знак смирения развел руками.
— И подумать только, она могла обратиться ко мне!
— Наверное, постыдилась, — возразил он.
— Но я всегда стараюсь, чтобы женщины, у которых такие проблемы, чувствовали себя непринужденно. Я ведь тоже женщина и знаю, что прервать беременность, какой бы нежеланной она ни была, — значит заплатить очень высокую цену. Часто эти бедняжки хотят быть матерями
— В случае Дины обстоятельства были особенно неблагоприятны. Возлюбленный был римлянином.
— Именно поэтому ей и следовало сделать аборт! Уж лучше так, чем подбросить ребенка на свалку и оставить его медленно умирать.
— Я никогда не слышал, чтобы лекарь так говорил. Для вас пациенты — живые люди, а не просто клинические случаи.
Мнесарета улыбнулась и покачала головой.
— Мне нужно быть осторожной. Не стоит слишком вовлекаться. Разве приятно помогать женщине сделать аборт или мужчине — покончить с собой? Куда приятнее принимать роды и лечить больных! Но иногда это необходимо, как необходимо удалить опухоль или вскрыть рану. Когда я вонзаю нож в плоть, я не должна думать, что человек, которому я причиняю боль, — такое же живое существо, как и я. Иначе я могу дрогнуть и нанести непоправимый вред. Я должна рассекать кожу, словно это кожура плода, — с той же точностью.
Женщина-лекарь встала и достала из ящика деревянный ларец.
Почти с благоговением она открыла его и развернула из тряпиц несколько инструментов изящной работы.
— Смотри, — сказала она, коснувшись руки сенатора острейшим лезвием. — Это оружие страшнее гладия и сики. Таким и ребенок может убить легионера.
Она продолжила, приставив скальпель к его шее:
— Достаточно легкого нажима вот здесь — и через несколько мгновений все будет кончено.
По спине Аврелия невольно пробежал холодок.
— У нас есть власть даровать жизнь или смерть. Все зависит от нашего умения и нашего хладнокровия. Иногда нужно ампутировать ногу, чтобы пациент выжил, а иногда — уничтожить плод, чтобы мать могла вести достойную жизнь. И для нерожденных детей, поверь мне, так лучше.
Аврелий снова посмотрел на эти хрупкие руки, что умели убивать и исцелять, и коснулся кончиком пальца скальпеля: тот был остер и коварен.
Он огляделся: тысячи зловещих предметов нависали над ним — расписные вазы, острые инструменты и большое гинекологическое кресло, немая свидетельница криков рожениц.
Эта чуждая, враждебная обстановка, наполненная незнакомыми запахами, отталкивала и завораживала его одновременно.
Гречанка, казалось, заметила его смятение, и ее губы скривились в едва заметной, снисходительной улыбке.
— Смотри, — продолжала она, полностью открывая ларец. — Этим расширяют женские половые органы для осмотра, — объяснила она, протягивая ему спекулум. — А эта трубка служит для вдувания лекарств во влагалище, в то время как банками, приставленными к груди, мы вызываем менструацию.
—
Он взял в руки странную ложечку с рукоятью, заканчивающейся изогнутой лопаточкой.
— Вогнутой стороной вводят мази в матку, а другой — очищают ее после лечения.
— Или после аборта, — закончил за нее патриций.
И, извлекши из футляра длинную бронзовую иглу, спросил с легким отвращением:
— Эмбриосфакт?
— Точно, сенатор. Нечасто встретишь римского магистрата, сведущего в гинекологии!
Аврелий рассказал ей о визите к ее конкуренту.
— Ах, Демофонт, он себе не изменяет! Жадный как гарпия, но говорят, лекарь он неплохой.
— Ты его хорошо знаешь?
— Не очень. Пару раз я уводила у него клиентов, но только тех, что ему не по вкусу, потому что у них кошелек тощий. Ему удобнее подновлять потаскух, чем заниматься сложными случаями.
— Я заметил.
— Но и он играет свою роль: помогает поддерживать в здравии и бодрости богатых посетителей борделя Оппии. Видишь ли, когда девушка заражается, ее тут же вышвыривают. Некоторые приходили лечиться ко мне после того, как Демофонт лишил их работы.
— Но как же ты справляешься, со всеми этими бедняками, что платят тебе курами да салатом?
— У меня есть и богатые клиенты, сенатор. Именно они позволяют мне держать амбулаторию и покупать вот такие инструменты. Ты хоть представляешь, сколько они стоят?
— Но ты проводишь дни среди нищих и оборванцев!
— Не думай, что я делаю это из чистого добросердечия. Болезнь не знает сословий, дорогой магистрат, и я за один день здесь, в этой дыре, узнаю больше, чем все Демофонты Рима во дворцах истеричных матрон.
— Скоро ты, как и твой выдающийся коллега, повторишь, что для изучения медицины нужны поля сражений.
— Что до этого, то вы, римляне, за последние века действительно постарались, чтобы дать нам возможность учиться!
Патриций обиделся: значит, и Мнесарета не была чужда высокомерию эллинов, убежденных, что они — единственные цивилизованные люди в мире невежественных варваров. Аврелий хорошо это знал после многих лет, проведенных бок о бок с Кастором.
— И всему-то вы научили нас, бедных неграмотных вояк, годных лишь на то, чтобы резать друг друга в бою! — уязвленно выпалил он.
— Я этого не говорила. Но чем был бы Рим без оплодотворяющих объятий Эллады? — с иронией ответила она.
— Он был бы просто властелином мира, — тут же парировал патриций, не желая уступать.
Мнесарета рассмеялась.
— Это правда. Мы, со всеми нашими знаниями, даже свободу не сохранили и теперь стали вашими подданными, — признала она с тенью грусти. — Но ты другой, сенатор. Ты мне нравишься, потому что умеешь держать удар. Пару часов назад, когда я заставила тебя ждать, я думала, ты уйдешь в ярости, а может, и вернешься со стражей. А ты вместо этого сел в очередь среди торговок зеленью и мусорщиков.