В здоровом теле...
Шрифт:
— О, не приписывай мне смирения и терпения, Мнесарета! Предупреждаю, я ими начисто обделен! Как и любой патриций знатного римского рода.
— Тогда почему ты ждал?
— Я решил, что оно того стоит, когда увидел тебя.
— Оставь, сенатор! — прервала его гречанка. — Эти красивые фразы прибереги для жеманных матрон! Чтобы покорить меня, пары медовых словечек мало!
— Мне ведь еще нужно было получить сведения… — оправдывался Аврелий, в ярости на самого себя за то влечение, что он испытывал к этому несносному созданию.
«Полегче, —
— Скажи, ты думаешь, Дина сама вызвала у себя аборт?
— Возможно, не совсем сама. В любом случае, она, должно быть, обратилась к неумехе. К знахарке, может быть, к одной из этих старых вонючих ведьм, что торгуют дрянью под видом чудодейственных лекарств. Или к подруге, к служанке.
Перед глазами Аврелия возник образ Шулы, старой Шулы с этой мерзкой бронзовой иглой в дрожащих от медовухи пальцах.
Он отогнал это видение. Нельзя об этом думать сейчас.
Позже он вернется в гетто и снова допросит старуху.
Но не сейчас.
А что, если гречанка солгала? Что, если это именно она провела злосчастную операцию? Разумеется, она в этом не признается.
Как пробить брешь в ее железной броне? Патриций не собирался так просто сдаваться. Нужно было копнуть глубже, увидеть ее снова.
Найдя благовидный предлог для своего тайного желания, Аврелий пошел в атаку.
— Я хочу отплатить за твое любезное гостеприимство, лекарь. Ты придешь ко мне на ужин? — спросил он с притворным безразличием.
— Ты приглашаешь меня на настоящую оргию, какие устраивают в больших патрицианских домусах, сенатор? С волнующими танцовщицами и яствами-афродизиаками?
— Я опущу музыку и танцы, если они тебе не по нраву. Что до яств-афродизиаков… боюсь, мой повар других и не знает.
— А, яйца чаек, устрицы, омары и куча чабера, полагаю! И подумать только, хватило бы и обычного сельдерея!
— Сельдерея? Правда? Кто бы мог подумать! Мне определенно нужен совет лекаря. Я готов оплатить твой визит!
— Осторожнее, сенатор. Для такого, как ты, счет может оказаться особенно высоким, — предостерегла его гречанка.
— Так ты придешь? — снова спросил Аврелий не без легкой тревоги.
— Конечно, почему бы и нет? — улыбнулась она, провожая его к двери.
На пороге Аврелий помедлил. Ему не хотелось уходить вот так, со смутным чувством, будто с ним обошлись как с дерзким школяром.
Уверенность Мнесареты ужасно его раздражала, но против воли влекла.
Повернувшись к ней, он мягко притянул ее к себе, обвил рукой ее шею и с нарочитой медлительностью поцеловал, сам не понимая, утоляет ли он желание или просто утверждает свое превосходство.
Затем он вырвался из тревожного полумрака амбулатории на залитую светом улицу.
Он вышел в переулок с легкой головой и смутным чувством эйфории. Направляясь к носилкам, он поймал себя на том, что напевает.
Дородная
Смущенный Аврелий тотчас вновь преисполнился достоинства, приняв то самое серьезное выражение лица, которое ему так трудно было сохранять надолго даже в Сенате во время речей коллег.
Пышная плебейка, уже открывшая было рот для брани, тут же его закрыла, сраженная его суровой осанкой магистрата.
IX
Шестнадцатый день до октябрьских Календ
— Ну как сегодня хозяин, подступиться можно? — осведомился Кастор.
— Попробуй ты, ты же у него свет в окошке. Я с ним и словом перемолвиться не могу! — ответил взбудораженный Парис.
Обстоятельства вынудили двух вольноотпущенников, между которыми никогда не было теплых чувств, заключить хрупкий союз перед лицом серьезной угрозы.
— На меня не рассчитывай, с тех пор как он познакомился с этой женщиной, меня для него больше не существует. Раньше было: Кастор то, Кастор сё. А теперь я будто прозрачным стал! — фыркнул грек.
— Знаешь, зачем он меня вчера вызывал? Хочет, чтобы я велел отремонтировать целую инсулу! К тому же выселил оттуда известного лекаря и уволил арендатора. Отныне плату будет собирать какой-то бродяга, некий Проб, а я должен буду лично заниматься всем остальным. Будто у меня других дел нет!
— И что я должен сказать, если мне пришлось обегать всех ювелиров Рима, чтобы найти того, кто согласится изготовить для него скальпели?
— Я уже вижу, как наш почтенный домус превращается в больницу для нищих! — простонал Парис.
— Эта интриганка на него пагубно влияет. Подумать только, раньше я жаловался на куртизанок, но тех-то он, по крайней мере, наутро выпроваживал!
Пока они изливали душу, подошел удрученный повар.
— Святая Артемида! Мне пришлось перевернуть полмира, чтобы меня купил один из самых утонченных ценителей вкуса в Риме, и что в итоге? Я как раз упражнялся в своих изысканнейших блюдах, когда хозяин мне приказывает: «Простую еду, Ортензий! Хватит этих сложных яств, что губят здоровье! Отныне — много сырых овощей и фруктовых салатов». Скажите на милость, зачем в этом доме нужен хороший повар?
— Можешь не объяснять, Ортензий, нам тоже пришлось давиться твоими сырыми травками за ужином! — вздохнул Кастор.
— И к тому же хозяин стал совсем мало пить. Что мне нравилось в этом доме, так это как вино лилось рекой.
— Он занялся своими поместьями в Кампании, о которых до сих пор почти не вспоминал. Теперь сует нос повсюду и хочет внести бог весть сколько изменений. Я так больше не могу! — Благочестивый управляющий был на грани слез.
Кастор обнял товарищей по несчастью и, подозрительно оглядываясь, словно боясь, что его подслушают, прошептал: