V.
Шрифт:
Вопрос поставил Стенсила в затруднительное положение.
– А разве вы с ней… – увильнул он. – Как говорится…
– Нет, – ответил Профейн. – Нет, нет.
Но следующим вечером Стенсил снова появился в баре.
– По правде говоря, – честно признался он, – Стен-сил ее ни в чем убедить не может. А вот ты можешь.
– Не болтай, – сказал Профейн. – Пей. Через пару часов оба здорово нализались.
– А ты не думал о том, чтобы поехать с ними? – поинтересовался Стенсил.
– Я там уже был. Чего ради мне туда возвращаться?
– Но,
– Я ходил в бар на Кишке [255] и надирался там, как все прочие. Был так пьян, что ничего не чувствовал.
Стенсилу от этого стало легче. Валлетты он боялся до смерти. Ему было бы спокойнее, если бы в этом долгом путешествии его сопровождал Профейн или кто-нибудь еще, чтобы а) присматривать за Паолой, б) не оставлять Стенсила в одиночестве.
255
Кишка – она же Стрэйт-стрит. В дальнейшем прояснится, что это такое.
Стыдись, сказала совесть. Старик Сидней поехал туда без единого козыря на руках. Один.
И чем это кончилось, подумал Стенсил, вздрогнув и криво ухмыльнувшись.
– Где ты живешь, Профейн? – перешел он в наступление.
– Да где придется.
– То есть корней нет. Как и у прочих. Любой из вашей Братвы мог бы хоть завтра собраться и рвануть хоть на Мальту, хоть на Луну. Спроси их почему, они ответят: а почему бы и нет.
– Все равно Валлетта мне до лампочки. – Хотя в этих разбомбленных зданиях, в разбитых желтоватых кирпичах и в бьющей ключом жизни Королевской дороги что-то, конечно, было. Как там называла Паола этот остров? Колыбель жизни.
– Всегда мечтал, чтобы меня похоронили в пучине морской, – сказал Профейн.
Если бы Стенсил сумел выстроить правильную ассоциативную цепочку, ему бы отлилось сердечной благосклонности полной ложкой. Но они с Паолой никогда не говорили о Профейне. Кто такой вообще был этот Профейн?
До сих пор никто. И они решили продолжить пьянку на улице Джефферсона, где раскручивалась вечеринка.
Следующий день, суббота. Утро застигло Стенсила, когда он носился по знакомым и сообщал всем, что у них с Паолой наметился третий спутник.
Третьего спутника тем временем мучило жуткое похмелье. А Его Девушку терзали страшные подозрения.
– Почему ты ходишь в «Ржавую ложку», Бенни?
– А почему бы и нет?
Она приподнялась, опершись на локоть:
– Ты впервые произнес эти слова.
– Мы каждый день что-то делаем впервые.
– А как насчет любви? – не задумываясь спросила Рэйчел. – Когда ты собираешься расстаться с девственностью своих чувств, Бен?
В ответ Профейн упал с кровати, быстро уполз в ванную и обнял унитаз, готовясь блевать. Рэйчел сложила руки перед грудью, как певица-сопрано на концерте:
– И это мой мужчина.
Профейн
Рэйчел с распущенными и спутанными после сна волосами подошла сзади и прижалась щекой к его спине, как прошлой зимой на пароме в Ньюпорт-Ньюс прижималась Паола. Профейн рассматривал свои зубы.
– Отойди от меня.
– Ну-ну, – она даже не двинулась, – Всего одна порция дури – и ты уже на крючке. Ужели глас марихуаны слышу я?
– Это мой глас слышишь ты. Отойди. Она отошла.
– Достаточно или дальше, Бен? – Повисло молчание. Затем Профейн мягко произнес тоном раскаяния:
– Если я и на крючке, то только у тебя, Рэйчел О. – И воровато глянул на нее в зеркало.
– У женщин, – не согласилась сна, – У принципа брать и брать, который тебе кажется любовью. Не у меня.
Он принялся яростно драить зубы. Глянув в зеркало, Рэйчел увидела, как у него во рту и по обе стороны от подбородка расцветает громадный пенный цветок, словно язва проказы.
– Хочешь уйти, – крикнула она, – так уходи.
Он попытался ответить, но из-за щетки и зубной пасты нельзя было разобрать ни слова.
– Ты боишься любви, а это значит, что у тебя есть другая. Конечно, пока тебе не приходится отдавать, пока нет привязанностей, можно толковать о любви. Поскольку ничего серьезного в этой болтовне нет. Это лишь способ вознести себя. И унизить тех, кто пытается тебя понять, то есть меня.
Профейн булькал в раковине: отпивал из-под крана и полоскал рот.
– Видишь? – воскликнул он, переведя дух. – Что я говорил? Я же тебя предупреждал.
– Люди меняются. А ты что, не можешь постараться? – Будь она проклята, если заплачет.
– Я не меняюсь. Шлемили неизменны.
– Меня от этого тошнит. Может, хватит жалеть себя? Тоже мне, взял свою оплывшую, нелепую душу и развернул се во Вселенский Принцип.
– На себя посмотри со своим «МГ».
– Да при чем тут…
– Знаешь, что мне все время кажется? Что ты принадлежность машины. Только ты из плоти и потому развалишься быстрее нее. Машина долговечна, и, даже попав на свалку, она будет сохранять свои внешние очертания тысячу лет, пока се ржа не съест. А вот старушка Рэйчел к тому времени давно тю-тю. Ты запчасть, деталька, вроде радио, обогревателя или свечи.
Она совеем сникла. Профейн давил дальше:
– Я начал думать о себе как о шлем иле, которому надо опасаться мира вещей, после того как застал тебя наедине с твоим «МГ». Но мне тогда и в голову не пришло, что я вижу некое извращение. Тогда я просто перепугался.
– Отсюда видно, как мало ты знаешь о женщинах. Профейн принялся скрести голову, роняя на пол ванной внушительные хлопья перхоти.
– Слэб был у меня первым. Все эти упакованные в твид пижоны в Трокадеро Шлоцхауэра только ручки мне целовали. Бен, бедняжка, разве ты не знаешь, что юная девушка вынуждена выплескивать эмоции хоть на что-нибудь – на домашнего попугая, на машину; хотя чаще всего она вываливает их на себя.