V1
Шрифт:
– Егор Кириллович, – о Боже, он опять пытается со мной заговорить. – Пока есть перерыв, я могу с вами поговорить?
– Почему бы и нет.
– Спасибо большое. Я еще раз хотел извиниться перед вами. Глупо как то вышло, я в тот день на нервах был, сами понимаете, каково.
– Да, все мы люди.
– Могу я быть с вами откровенным?
– Попробуйте.
– Знаете, для чего я снимаю этот фильм?
– Не могу знать, к сожалению. Может, чтобы еще раз на всю страну обвинить меня в чем то?
– Нет, вовсе нет! Как вы могли подумать об этом! Право, даже обидно как-то. На самом деле, я даже не знаю сам зачем. Я столько раз
– И все так, это цинизм – благодарить меня в том, что я убил троих людей.
– Двоих вообще-то!
– А как же Антон?
Да, передо мной сидит лицемерная двуличная сволочь, да, я знаю это. Но мне нужно хоть кому-то сказать, почему бы не ему?
– Я тут одну историю вспомнил, вроде будет кстати. Даже не историю, сколько рассказ про то, что ни у кого никогда не было, но в тоже время происходило со всеми.
– Это что, шутка?
– Нет, это история. Начиналось все так.
«В одном из маленьких провинциальных городков нашей необъятной родины жил мальчик лет десяти, который ничем не отличался от сверстников. Он играл со своими дворовыми друзьями в футбол и прятки, ходил в школу в квартале от дома, ждал воскресенья ради мультиков Диснея и гордился огромной коллекцией различных фишек и видеокассет. Он совсем недавно жил в полноценной, настоящей квартире. Да, он знал и другую сторону жизни, но история наша совсем не про это.
Мальчик этот жил окруженный лаской и заботой, только одна беда – папы у него не было. Он ушел из их семьи давно, когда карапузу не было и года, оставшись только на единственной в альбоме фотографии. Мелкий очень переживал, накручивая в своей голове одну мысль. Что если бы он никогда не родился, совсем-совсем не появился на свет, то у его мамы был бы новый муж, и она была бы счастлива и улыбалась бы гораздо больше, чем сейчас. Но когда мамка брала мальчика с собой на работу, в парк, когда она брала выходной, то он был самым везучим ребенком на свете. Ни у кого не было такой мамы, как у него.
И вот как-то обычным зимним днем во дворе его дома выпал большими хлопьями снег. Детвора тут же вывалилась на улицу, стала катать большие комья, лепить снеговики и строить ледяные замки. А что мальчик? Он был в центре всего этого движения, если и лепил, то самый большой ком снега. Если и строил, то самую высокую крепость. Он был рад каникулам, снегу, уличным друзьям и просто возможностью погулять. Его перчатки уже мокрые и взмыленные лежали в карманах, превратившись в камень, а шапка висела на ушах. Мальчик был увлечен, он хотел все и сразу сделать из этого снега.
А после вся ребятня побежала на небольшое озеро рядом, возле которого была очень крутая и длинная ледяная горка. На ней дети катались, отбивали копчики, врезались друг в друга и хохотали. Когда мелкий пришел домой, то там никого не было, и герою нашей байки пришлось дожидаться взрослых, сидя возле окна в зимней куртке с шапкой набекрень.
Тяжелое воспаление легких, или же пневмония. Мальчуган лежал в палате детской областной больницы с температурой под 40 градусов, он постоянно кашлял кроваво-желтыми комками, было очень трудно дышать.
Но даже не это было главное. Когда мама уезжала, и больничная палата начала пустовать, наступала ночь. Его единственного не забирали домой, вот как ему было плохо. И мальчик этот закутывался в тонкое шершавое колючее одеяло как в капсулу и представлял, что он в космосе. Что позади, справа, слева, в любой стороне от него бесконечное безжизненное пространство, и одеяло уже вовсе не одеяло, а броня, защищающая его от холода Вселенной. И он бороздил этот неведомый его мир, видел различные звезды, планеты, кольца Сатурна, погружался в черную даль и засыпал. А утром он опять не видел ничего, кроме уколов, баночек с микстурами и больничных стен.
В один из таких скучных больничных дней к нему в палату зашел очкастый лопоухий мальчик. На вид ему было так же лет восемь, может меньше. Немного испуганно поглядывая на одинокого пациента, он медленно и вкрадчиво перемещался по помещению, не решаясь заговорить. Больной прервал тишину первый:
– Чебуратор, а ты чего здесь забыл? – в голосе персонажа нашей истории чувствовалась явное недовольство. Подумать только, какой-то щуплый паренек потревожил его покой. А он уже также испуганно с дрожью в голосе ответил:
– Я маму жду.
– А почему именно свою маму ты ждешь именно у меня? Проваливай, сейчас моя придет.
– А можно я?..
– Нет, нельзя, – воля больного была непоколебима. И тут этого очкарика окликнула какая-то женщина в халате:
– Антоша, быстрей сюда! У меня перерыв всего час, а мне еще надо в аптеку заехать.
И этот мелкий шкет убежал к своей маме быстрее, чем я кашлянул ему вдогонку. На бейджике её халата я успел прочитать только фамилию: Дорошкевич.
Наш провинциальный городок, наш Сперанск – это большая деревня, в которой каждый друг друга видел, и каждый друг друга знает. Поэтому любая трагедия – это трагедия каждого человека в нашем городе. Мы проклинаем эту дыру, Богом забытое место на карте мира, но это наша дыра, с нашими проблемами и бедами. Кто знает, что бы было, если бы я тогда не огрызнулся с Антоном, и возможно, именно я довел его до того случая. Большое событие состоит из мгновений и распадается на них. Если бы снайпер не убил Дорошкевича, то что бы было? Что б произошло, какой из миллионов вариантов развития события раскрылся бы, если бы он не сбежал из СИЗО? Но одно знаю точно. Это я первый подтолкнул Дорошкевича к краю пропасти, продав ему оружие. А он тем самым ответил мне.
Не было бы и дня, чтобы я не вспоминал об этом. Три человека, три, умерло из-за меня. Но страшно не это. Страшно то, что я не задаюсь вопросом: «Как мне дальше жить». Я знаю, что я убил их, и мне все равно. Как будто нет во мне жизни, одни лишь камни в душе. А есть ли она, душа то?
Ну, даже если и так, и мир тесен. Даже если и работает правило шести рукопожатий, то что с того? Столько всего произошло, но я до сих пор помню тепло маминых рук, когда я был при смерти. Я хочу к маме, я хочу, чтобы она меня обняла, чтобы все прошло.