Валет Бубен
Шрифт:
Наконец он сказал:
– Ну, давай, – и повесил трубку.
Во время этого короткого разговора Астрахан с Соленым увлеченно занимались закусками и поэтому не видели лица Дяди Паши.
Когда телефонный разговор закончился, Астрахан хлопнул водки и продолжил свою мысль:
– Так вот, Дядя Паша, я и говорю…
Дядя Паша остановил его жестом и спросил:
– Как вы думаете, кто это звонил?
Соленый пожал плечами, а Астрахан удивленно посмотрел на Дядю Пашу:
– Неужели Знахарь?
– Он самый. Звонил прямо из Каира. Соленый выпучил глаза и спросил:
– Что, в натуре Знахарь?
– Собственной персоной, – подтвердил
– И что сказал? – поинтересовался крайне заинтригованный Астрахан.
– А то самое и сказал, – ответил Дядя Паша, – сказал, что отошел на минутку, а когда возвращался, то увидел, как братков вяжут. А через час по местному телевидению показали все это, да еще то, как в участке у них из карманов пакеты с кокаином вынимали. И теперь без поддержки ему с арабами встречаться никак нельзя, потому что те ему просто голову отрежут, и все дела.
– Ну вот, – с облегчением сказал Астрахан, – а ты говорил…
– А я и сейчас говорю, – перебил его Дядя Паша, – не верю я ему. Что-то он крутит. Я сразу сказал, что он неправильный вор, что он крысятничает и тратит общак на себя. Пусть даже он сам эти деньги принес, но теперь они не его, а наши, и то, что он с ними делает – не по понятиям. Что-то он там себе мутит, а нас разводит, как лохов последних! Надо с ним разбираться, да и… В общем, валить его пора. Иначе это все для нас может плохо кончиться. От него один геморрой и никакого толку. Он сказал, что скоро приедет, так что надо поставить его перед обществом и призвать к ответу, а потом – сам понимаешь.
– А как же камни? – спросил Соленый.
– Вот то-то и оно – камни! – вздохнул Дядя Паша. – Камни, конечно, получить нужно. Но после этого – валить его, падлу, иначе…
Дядя Паша не сказал, что иначе, но и Соленый и Астрахан и так поняли, что иначе – добра не жди.
Наташа лежала на верхней полке, и я видел, как ее расслабленная во сне рука вздрагивает одновременно с ритмичным стуком колес.
Старикан-ветеран, лежавший напротив меня, тихонько похрапывал, в стакане звякала ложка, и в неярком свете горевшего у меня над головой ночного плафона была видна моя куртка, покачивавшаяся на стене у двери.
Я приподнялся и вынул ложку из стакана.
Стало немножко тише, но вот если бы еще дед перестал храпеть…
Устроившись поудобнее, я уставился своим единственным глазом в потолок и стал вспоминать разговор с Губановым, который произошел после того, как я побеседовал по телефону с Алешей.
Понятное дело, я не стал говорить ему, что поеду в Россию за Кораном, потому что он тут же допер бы, что это может оказаться пожирнее, чем три сотни блестящих камушков, а ведь на самом деле так и было. Я был готов поспорить с кем угодно, что дело вовсе не в святыне. Басни о великом Исламе давно уже перестали производить на меня какое бы то ни было впечатление, здесь дело было совсем в другом. Алеша, когда рассказывал мне о том, как выглядит тот Коран, который я должен был выцыганить у старца Евстрата, употребил слово «тоже». Я совершенно не помнил, что именно он сказал, но, убейте меня на месте, он имел в виду, что таких Коранов два. Кроме этого единственного «тоже», в его рассказе не прозвучало больше ни одного намека, и я понял, что ему запретили говорить о двух Коранах. И получается, что он или случайно оговорился, невольно нарушив запрет, или намеренно вставил «тоже» в расчете на то, что я пойму, что он имел в виду. А если так, то это значит, что
А эти восточные тайны мне теперь уже хорошо известны.
Вот были, к примеру, три кольца, а за ними оказалось такое богатство, что мама, не горюй. А теперь, значит, два Корана. И если Надир-шах с легкостью отдает мне за один из них остатки от сокровищ колец, то что же тогда скрывается за тайной двух Коранов? Ну, блин, жить становится все интереснее и интереснее. Этак, может, я когда-нибудь и до Ковчега доберусь?
Главное, чтобы меня на всем скаку не ссадили с моей пока что удачливой лошадки. А то разбегусь я, как тот Индиана Джонс, а мне свинцовую маслину – оп-па, и спокойной ночи, Знахарь.
Да-а-а…
Губанов, понятное дело, услышав о том, что я резко меняю планы, наморщил жопу так, будто ему туда паяльник засунули. Он был страшно недоволен, но в то же время понимал, что я ему не начальник и приказывать он мне не может. А еще я увидел, что пока он был в Египте и вертелся в сотне метров от того места, где у меня камни лежали, жаба взяла его за горло окончательно. Видать, он уже губищу раскатал, думал, что вот оно – сейчас Знахарь вынесет ему волшебную коробочку и… А между прочим, что он там собирается после всех этих дел со своими шестерками делать? Их ведь оставлять никак нельзя. Надо бы у Наташи спросить… А с другой стороны – чего там спрашивать, грохнет он их, да и все тут. Это же просто расходный материал. Я бы на его месте так и сделал.
А насчет самого Губанова…
Он теперь сидит на таком прочном и зазубренном крюке собственной жадности, что, пожалуй, я им теперь управлять буду, а не он мною. И я еще заставлю его сплясать для меня кукарачу с розочкой в зубах. А пока я сказал ему, чтобы он со своими федералами расслаблялся в Каире, на пирамиды смотрел, ну, девочки там местные недорогие имеются, в общем – пусть отдыхает и ждет меня. А я, значит, мухой – в Россию по неотложным делам и сразу же обратно. Губанов пытался настоять на том, чтобы я сначала камушки достал, а уж потом свои дела делал, но я уперся, как бульдозер, и у него не обломилось.
Так что – за Кораном.
И тогда уже будем встречаться с Надир-шахом, а там – как получится.
Но получиться должно. Точно – должно. Я посмотрел повнимательнее на губановских спецов и понял, что они – ребята что надо. С виду вовсе не герои, но если присмотреться, да еще знать, на что именно смотреть, то можно увидеть, какие они крутые. И без малейшего понта. Сидят себе, пиво квасят, анекдотики травят. А посмотришь в глаза, а там нет-нет, да и мелькнет такой мороз смертельный, что не по себе становится. И опять хи-хи да ля-ля. Ниш-тяк ребята, даже жалко, что Губанов их убьет, когда все кончится.
Старикан-ветеран всхрапнул, как лев в пампасах, и, повернувшись мордой к стенке, умолк.
Я покосился на него и вздохнул. Нехорошо с ним вышло.
Старикану было за восемьдесят, но он еще был вполне крепок.
От ветра его не шатало, как стакан называется, он пока помнил, зубы были вроде свои, да и по адресу Наташи он отпустил парочку таких замечаний, что она только хихикала, а я удивлялся – ишь ты, дед-то боевой еще!
После того как Наташа забралась на верхнюю полку, мы с ним стали раздеваться на ночь, и он увидел меня в полной красе. На брюхе – шрам от бока до бока, ноги в ямах от пулевых ранений, руки тоже покоцаные, ну и одного глаза, понятное дело, не хватает. В общем – одноглазый и одноногий Сильвер, да и только.