Валя offline

Никольская Анна Олеговна

— Зачем ей зимний комбинезон? — удивляется папа. — Не в Сибири ведь живём.

— Ребёнок болеет круглый год!

— Я болею клуглый год! — подтверждаю я.

— А ты её кутай поменьше.

— А ти меня кутай поменьсе!

— А ты мне не советуй! Советчик нашёлся.

Разговаривать с мамой — всё равно, что со встречным ветром.

— Это всё твоя мать. Вчера с моря пришли, у Валеньки губы синющие, трясётся вся! А Елизавета Яковлевна: «Мы русалку ловили, чего вы от нас хотите?»

— Поймали?

— Что? — переспрашивает мама.

— Ну, русалку поймали? — папа улыбается и достаёт

из рюкзака круглый синий камешек с золотыми прожилками. Он у меня геолог. — Держи, котик Тарасик!

Я хватаю камешек и сую его за щёку: я решила, что это карамелька.

— Ты совсем спятил. Какой она тебе Тарасик? И не суй нам свои булыжники. Валентина, открой рот!

* * *

Валентина. Дурацкое, дурацкое имя! Ненавижу его.

Это меня мама так назвала — в честь бабушки, маминой мамы. Её задавила машина, когда я ещё не родилась.

Когда я вырасту, то сменю и имя, и фамилию. Хочу, чтобы меня звали красиво, как всех: Настей или Дашей. Можно ещё Полиной. Папа вообще хотел меня Вероникой назвать — в честь одной своей старой знакомой. Очень звучно, но мама не дала.

— Мам, можно мне на море?

— Никаких «на море» — разбирай чемодан. Я в хозяйственный — за шваброй. Увидишь таракана — съезжаем немедленно!

— Его же дихлофосом можно — чик, и он труп, — я как раз вижу одного на стене Чёрного, он ползёт прямо на маму. Я представляю, что это такая необычная черносливина.

Мама у меня ужасно чистоплотная. У нас каждый день дома влажная уборка. Она даже в кафе никогда не ест — брезгует. А в школьной столовой однажды упала в обморок. На дне тарелки у одной девочки из нашего класса лежала расчёска, а мама как раз проходила мимо.

В комнату заглядывает хозяйка квартиры, Глафира Леопольдовна. Баба Глаша, как она просила себя называть. Старенькая, ей, наверное, лет триста, не меньше. У неё голова всё время трясётся, а вместо рта морщинка. У нашего соседа-тракториста такая собачка в кабине была, с болтающейся башкой — баба Глаша на неё похожа.

— Это вам вторые ключи, Машенька. Если что понадобится — кастрюлька там какая или кипятильник — вы стучитесь четыре раза, — говорит Глафира Леопольдовна своей морщинкой.

— Спасибо, у нас всё своё.

* * *

Мы уже третий день в городе, а море я вижу только из окна.

Мы живём в хрущёвке, на пятом этаже, и вокруг пальмы.

По-моему, когда вокруг пальмы, нужно строить одни дворцы. Из мрамора, например, а лучше из горного хрусталя — он недорогой. Я бы так делала, здесь же круглый год солнце. И ещё американские горки с аквапарком. Тогда будет красиво. Это будет гармония, как говорит наша учительница по изо. Потому что человек должен жить с природой в гармонии. А когда строят из бетона и каких-нибудь шлакоблоков, получается наоборот. Вместо асфальта я бы ничего не клала, пускай везде растут трава и цветы — лучше, если это будут гладиолусы.

Скоро первое сентября и я пойду в седьмой класс. Каждый день мама ходит устраивать нас в школу. Её-то сразу взяли учителем географии, а со мной получились какие-то нестыковки. Школа рядом с домом, но там в классах уже полный набор. Нет мест. Мама хочет, чтобы мы ходили в одну школу, а мне всё равно. Мне просто надоело сидеть дома.

* * *

В

деревне — там не как в городе. В деревне время тянется длинно-длинно. Дни медленные, как будто их кто-то тянет за хвост — идут и идут и никак не кончатся. Я думаю: почему так? Вот сидишь ты в очереди к ухо-горло-носу, сидишь — три минуты, четыре, пять, восемь… Рассматриваешь наглядную агитацию «Профилактика гайморита у детей». Разглядываешь и думаешь, сейчас тебе будут делать пункцию — втыкать иголку в нос. Будут хрустеть твои бедные-бедные хрящики. И вроде бы сидишь-то всего ничего, каких-нибудь восемь-девять минут, а кажется, что всю жизнь тут сидишь, пересчитываешь капельки от побелки на полу. Чупа-чупс среднего размера тоже восемь-девять минут сосешь, я засекала, но как они необычайно быстро пролетают! Как-то я поделилась своими наблюдениями с Федоренкой, а она говорит:

— А ты, пока в очереди сидишь, чупа-чупс соси.

Но разве же я об этом?

Я сильно поначалу скучала. Особенно по папе.

— Мам, а где все папины фотографии?

В альбоме вместо папы пустые прозрачные кармашки.

Она молчит.

— Он скоро приедет?

— Скоро, — говорит мама. — Ты же знаешь, папа у нас в ответственной командировке. Он страшно занят.

— Он всё время занят.

Вот ответьте: разве могут камни, пускай даже синие или вообще серо-буро-малиновые в клеточку, быть важнее, чем собственная дочь? Могут, по-вашему?

— А ты потерпи. Уже скоро.

Это наше с мамой «скоро» тоже ужасно долго тянулось. Целых четыре года.

* * *

Я открываю альбом и рисую вид из окна. С натуры рисовать очень полезно, от этого развиваются наблюдательность и внимательность к мелочам. Вот, например, стоит у дерева собака на четырёх лапах. А художник может увидеть, что у неё их три. Или вообще двадцать шесть — когда она понесётся вскачь. И это будет правда. И никакой очевидности это не противоречит. А знатоки придут и скажут: ну-у, голубчик, так не бывает! Или что-нибудь ещё похлеще. Но художников, кстати, это никогда не останавливало.

Сиреневое от заката море, розовое небо и белая точка на золотом берегу. Если соединить эти цвета в одной картине, будет гармония, а если перемешать — просто грязь. Акварель — не гуашь, она не прощает нам, художникам, ошибок.

Белая точка — это баба Лиза. Она неподвижно сидит на складном табурете в широкополой шляпе из соломки и смотрит вдаль.

Я встаю рядом. Мне четыре года, и я не выговариваю букву «р».

— Тебе глусна?

Баба Лиза молчит, но мне и так всё понятно.

— А почему?

— Не знаю, Собачкин. Бывает, что человеку грустно просто так. Безо всякой на то причины. По-моему, это называется меланхолия… или как-то там, — бабушка чему-то улыбается, и от этого у неё делаются потусторонние глаза. — Когда мне грустно, я прихожу сюда, на этот берег, и смотрю вдаль.

— Почему? — снова спрашиваю я.