Валя offline

Никольская Анна Олеговна

Вот интересно, почему в школе всегда задают читать такую тоску? Ведь на свете столько всяких интересных книжек! Про Гарри Поттера, например, — супер! Но мама такое не разрешает. Говорит, что эти книги — мусор и их надо выбрасывать на помойку. А как книги можно на помойку? Их же столько людей старались, делали!

— Вкус к чтению нужно воспитывать с детства, — говорит мама и даёт мне пьесы Островского. А я хочу читать Стефани Майер — у неё про настоящую любовь. Или «Поющие в терновнике» — тоже прелесть! Мне в нашей сельской

библиотеке порекомендовала тётя Маша. Они с мамой тёзки. Но мама отобрала у меня и назад отнесла. Ещё и с тётей Машей поругалась, мол, она мне всякую макулатуру подсовывает.

— …Я, если бы знала, что так всё сложится, и не приехала бы сюда… Ходила я в районо, ходила. Да, говорила…

Всё-таки странно, в школе — и мест нет. А у нас в деревне в этом году в первый класс пошёл всего один человек. Хотя у Козловых дочке тоже семь лет, но она не пошла. Её родители не пустили — они сектанты и со дня на день ждут конца света. А какая тут школа, когда конец света на носу?

Но я в это дело не верю — в конец света. Вернее, не боюсь его. Потому что, даже если он наступит, мы ведь все окажемся вместе. Снова все вместе: я, папа, мама и баба Лиза. И даже баба Валя будет с нами, хотя я её ни разу в жизни не видела.

— … Ума не приложу, что теперь делать… Что? Ты в своём уме? Да мне наплевать, что он устроит! Век бы мои глаза его не видели…

— Мам, можно, я погуляю?

— Сиди читай! — рявкает мама на меня, а потом на тётю Ботю: — Только попробуй! И вообще, не вмешивайся — это семейные дела, понятно?

Я чувствую себя как в клетке. Такая затюканная зверюшка в зоопарке, которая ест кашу из ведра и глядит на голубой клочок неба.

* * *

Опять приснился этот ужасный сон.

Мы едем на нашей старой зелёной машине, все вместе. Бабушка рядом с папой впереди, а мы с мамой на заднем сиденье. Окошки плотно закрыты, за ними проплывают горы. Это с одной стороны. А с другой — море. Мы поём какую-то эстрадную песню — беззвучно, только широко открываем рты, как рыбы. Кажется, нам жутко весело — просто до чёртиков.

Я поворачиваюсь к окну и на линии горизонта, там, где море соединяется с небом, вдруг вижу что-то очень красивое и сияющее.

— Лиза, Морская птица! Смотри!

— Глупости, — холодно говорит бабушка, как будто у неё за пазухой килограмм ледышек. — Выдумала какую-то птицу-шмицу, представляете?

«Птицу-шмицу?» — ужасаюсь я.

— Лиза, ты что?!

— Не фамильярничай, — строжится на меня мама.

Баба Лиза начинает надо мной смеяться, а за ней смеются мама с папой — громко и обидно. Мама даже строит рожи, а папа

показывает мне, как маленькой, козу:

— У-тю-тю!

Мне становится противно. В машине душно и пахнет, как в зоомагазине. Я хочу вылезти из этой мерзкой вонючей машины.

— Ты куда собралась? — бабушка оборачивается, и я вижу, как ходит ходуном её широкое морщинистое лицо.

Я вдруг понимаю, что это не Лиза! Это баба Валя — с траурной фотографии на маминой полке!

Они все смеются и смеются надо мной — снова беззвучно, как противные рыбы. А потом происходит затемнение, как в конце фильма.

* * *

Понимаете, мне тринадцать лет. Тринадцать! В тринадцать лет людей уже на дискотеки отпускают и к друзьям с ночёвкой. А меня не то что к друзьям, мне на море нельзя одной! Сидишь дома сиднем, с тоски можно умереть. У меня даже компьютера нет, представляете?

Да и друзей-то у меня никогда не было. В Фирсовке мама запрещала с деревенскими общаться, мол, они мне не ровня. У них гены какие-то, потому что отцы — сплошь пьяницы. А по мне так лучше хоть какой-то отец, чем вообще никакого.

После того, как погиб папа, она два раза могла выйти замуж. Мама у меня очень даже ничего, только характер — сами знаете.

Ухаживал за ней один мужчина, дядя Гриша Акопян. Мы с его сыном в одном классе учимся. Ухаживал, значит. Один раз даже, помню, зимой привёз целое ведро нарциссов. У него своя фура. Я нарциссы нюхаю и говорю:

— Мам, смотри, как он тебя любит! Это вообще!

А она мне:

— Чтобы я — замуж за разведённого? Придумай что-нибудь поинтересней.

Потом появился Никанор Валерьевич, холостяк. Правда, ему пятьдесят три года. Зато две коровы, куры, гуси, поросята — полна коробочка, как у нас говорят. Он работал ветеринаром на ферме, тоже из бывших городских. Он маму очень любил! И меня тоже. Всё-время с «Рафаэлло» к нам приходил, это мои любимые конфеты.

— А мне Никанор Валерьевич нравится, — говорю. — Он добрый и анекдоты смешные рассказывает.

— За подачки тебя купил! — фыркает мама. — Гордость надо иметь, понятно?

Сказала, что никогда не пойдёт за того, кто в пятьдесят три года ещё холостяк. Потому что это ненормально.

А потом к нам уже больше никто не ходил. Маму в деревне побаивались. А ей всё равно.

Но вообще, она у меня хорошая. Иногда ляжет на кровать, лицом в подушку, и глядит куда-то, глядит… Просто она папу до сих пор забыть не может.

Глава 4

Собачкин

Когда мне грустно, я сажусь у окна, смотрю на море и рисую птицу. Голубую птицу с крыльями и человеческими чертами.