Ван Вэй Тикет
Шрифт:
Тот самолёт прилетит,
И выйдет оттуда мама,
И мама меня простит.
А вышло не как в книге. Я никуда сбегать не собирался, но вытянул скорбный билет. Правда, не на самолёт, а в лагерь. А самолёт не прилетит. И никто из него не выйдет. И простить не получится. Прощения остались в другом мире. В прошлом, которое не вернуть.
Мне словно открывались те грани мира, которые я раньше не видел.
Или предпочитал не замечать.
Осенью на дачах остаётся
Утилизировать.
Где грань между зверем и человеком? И если можно выбросить зверя на улицу, кто мешает проделать то же самое и с ребёнком. Нет, если ребёнок маленький, его сдают в детский дом. Как сдают в приют кошек и собак те, кто не может оставить, но и не в состоянии больше о них заботиться.
А если ребёнок большой? Сдают ли таких в детские дома? Что делают с детьми, когда они не совсем уже дети, но совсем ещё не взрослые?
И это не милый котёнок или игривый щенок, а вполне себе развитая личность, не терпящая давления и контроля. Личность, способная, в случае чего, и молотком засветить.
Я вот, сжимая молоток, считал себя в тот миг несправедливо обиженным созданием, на помощь которому немедленно должны явиться все силы небесные. И защитить. И разъяснить родакам, что так, как они, не поступают. Но кем я был для Них в ту секунду, когда рука готовилась метнуть молоток?
Если игривый щенок превращается в бешеную собаку, его не выбрасывают на улицу. Его в обязательном порядке везут к ветеринару.
На усыпление. На утилизацию.
Цепочка рассуждений подобралась к последнему звену. Молоток, который я не бросил, всё равно превратил меня в бешеного пса: опасное неконтролируемое создание, которое уже не понимает просьбы и не исполняет приказы.
Теперь я видел причины, по которым в лагерь отправили всех остальных. Молотки там были ни при чём. Но каждый из неведомых мне родителей нашёл твёрдое обоснование, за что следует удалить отпрыска с места постоянного проживания. Навсегда.
Стемнело. И стало ещё неуютнее. Я сидел в своём дворе, но в самом нелюбимом месте -- у мусорных баков, куда меня вечно отправляли выносить ведро. И с каждым разом я делал это всё неохотнее. Неужели близился день, когда я отказался бы выбрасывать мусор? Неужели, Они твёрдо знали, что этот день обязательно наступит? Что близок он, этот день. И надо как-то его предотвратить.
Ведь когда-то я мог сказать: "Да не пойду!" А потом уставиться на них нахальными глазищами: ну, и что вы со мной сделаете теперь? Я вот считаю, что больше никогда не пойду с ведром на свалку.
Но теперь я сидел возле мусорки без всякого ведра.
Вместе
Я прятался в своём дворе. И из щели, меж баком и оградой взирал на свой дом. Ограду делали из листов металла, успевших порядком покрыться ржавым налётом. Неведомый силач в незапамятные времена отогнул угол среднего листа. Я пялился в треугольную дыру, словно стражник затерянной во тьме крепости. На чёрном полотне стены загорались яркие квадраты окон. В конце августа вечера уже темны и прохладны. Я мёрз, но не уходил.
Глаза неотрывно смотрели на окно квартиры. Моей квартиры. За стеклом горел тёплый жёлтый свет. Там было уютно и согревающее. Казалось невероятно странным, что я сижу на мусорке, а не могу подняться и полноправно шагать домой, как это делал год назад. И даже месяц. Только и год назад, и месяц назад меня там ждали. Или мне это только казалось? Может, молоток послужил лишь последней каплей.
Но нельзя же так!
Впустите! Мы договоримся! Да хотите, я буду каждый день делать полную уборку в квартире. Да хотите, я всю субботу буду бегать, даже летать по магазинам, только скажите. Но нельзя же так, когда вы там, а я тут в темноте и одиночестве, среди отвратительных запахов.
Внезапно мне показалось, что я и сейчас сплю. Что я всё себе выдумал. Что запутал себя самого. Что ни с кем не встречался после побега. Что сейчас встану и пойду домой! И меня там радостно встретят.
Я поверил. Но не успел сделать и шагу.
В проёме между домами показалась долговязая фигура. Человек шагал уверенно. И шагал он к моему подъезду. Хуже всего, что он был мне знаком. Я немедленно опознал Виталь Андреича -- вожатого старшего отряда. Ничего-то ещё не закончилось. Те, кто проплатил утилизацию, оповестили ответственных лиц: что-то пошло не так. И Виталь Андреич, как ответственное лицо, прибыл для исправления ситуации. Они ждали, что я вернусь домой. Они знали, что мне некуда идти. Они верили, я вернусь, чтобы попытаться договориться.
Но можно ли договориться, если утилизация оплачена?
Несмотря на холодный вечер, я взмок от волнения.
Я уже не сидел, а стоял, облокотившись на неприветливый угол бака. Сквозь рубаху просачивался холод металла. Бесцельно я заглянул внутрь. И замер.
Я увидел очень знакомые вещи. Рисунки, которые когда-то пришпиливал на стену. Там были танки, рвущиеся через колючую проволоку, и самолёты, сбрасывающие парашютистов над городом. Длинный-длинный мост, а под ним плывут катера. Луна, и к ней летит космический корабль с трёхцветным российским флагом. На любой выставке эти рисунки засмеяли бы и дали последнее место. Но я не собирался тащить их на выставки. В мире имелся хотя бы один человек, которому они милы и дороги без всяких призов. А всё потому, что их рисовал я.