Варан
Шрифт:
Варан сплюнул под ноги.
Бред.
— Я боялась, ты будешь с ним драться.
— Вот еще.
Нила чистила большой закопченный котел. Тонкие руки по локоть были перепачканы сажей.
Варан потрошил рыбу.
— Когда я увидела вас вдвоем на дороге, я подумала, что сейчас сяду на попу, Шуу свидетель. Кто он такой? Что здесь вынюхивает?
— Просто горни, — соврал Варан.
— Да нет, — помолчав, сказала Нила. — Не просто… Что-то в нем есть. Что — не пойму.
— Как насчет свадьбы? — неожиданно грубо спросил Варан.
Нила вздохнула:
— А ты наверху останешься?
Он
— Меня никто не зовет… И что мне тут делать? Только прислуживать…
— Отвалится от тебя кусок, если будешь прислуживать, — тихо сказала Нила.
Последними с острова ушли весельные лодки. На них отплывали жители ближайших островов, являвшиеся на Круглый Клык не столько отдохнуть, сколько заработать.
По морю ходили, переливаясь сизыми боками, воронки. По небу ходили смерчи; глядя утром на горизонт, Варан мог насчитать и пять, и семь, и девять за раз.
Небо сделалось блеклым, будто от усталости.
Хозяин закрыл для публики «катание на серпантерах». Кручина нервничала, предчувствуя конец сезона, ладить с ней становилось все труднее. Даже Журбина, всегда меланхоличная и покладистая, теперь позволяла себе скалить зубы и однажды цапнула Варана за руку. Впрочем, желающих посмотреть на «красоты подводных пещер» уже несколько дней как не было. Сезон заканчивался.
Хозяин честно выплатил Варану заработанное — ни грошиком меньше, но и не больше положенного. Варан отнес деньги отцу.
— Я хочу жениться, — сказал, глядя в пол.
— В следующем сезоне, — сказал отец.
Не спросил, на ком. А может, давно знал. Не стал удивляться, выяснять, сердиться. Просто сказал, сообщил легко и буднично: в следующем сезоне.
Варан ушел, не ответив ни слова.
Он каждый день нырял в «каменном саду». До последнего. Сносил Журбинин испортившийся характер, таскал ей печенье в рукаве, упрашивал не сбрасывать с седла, не бить хвостом и не кусаться, потому что на лодке добраться до «сада» не было никакой возможности.
Вода с каждым днем становилась все мутнее.
Однажды Варан попал в течение. Сам виноват — надо было предвидеть; он привык, что летом вода в гроте спокойна, как стекло. Привык — и потерял бдительность.
Его рвануло, как огромной грубой рукой, и потащило под камень. Мелькнул и погас свет; спасло дурака только то, что длинная уздечка Журбины, в последние дни склонной к побегу, была в тот момент намотана на запястье. Змейсихи чуют течения, как никто в мире; Журбина поплыла, избрав единственное направление, способное спасти ее и ныряльщика. Выбравшись, Варан долго кашлял и плевался, а потом от полноты чувств поцеловал Журбину в холодную чешуйчатую морду, и змейсиха сразу же отоварила его по ноге жгучим хвостом — чтобы не забывался…
Больше Варан не осмеливался нырять.
Сезон заканчивался. Все хорошее и все плохое, что несут в себе течения, водовороты и смена ветров, — все это будет потом.
Глава четвертая
Ковчег мотало и вертело. Море снова и снова, в который раз, пыталось потопить уродливую, неуклюжую с виду, громоздкую посудину. Поддонки цеплялись за стены и друг за друга. Кого-то рвало. Кто-то спокойно спал.
Море
Сестры, Лилька и Тоська, висели на Варане с двух сторон. Они отяжелели за сезон. Скоро, пожалуй, они сравняются с ним в росте.
— Вараш… А правда, что ты жениться хочешь?
— Кто сказал?!
— Долька соседская… А что?
Тучи становились плотнее. Верхушки острова не стало видно; каменный мир горни остался там, где ему следует быть — наверху.
Над водой мало-помалу поднимались осклизлые, покрытые илом и водорослями крыши поддонья.
И пошел дождь.
Утопленников нашлось меньше, чем в прошлом сезоне, — всего одиннадцать. Троих опознали по заранее разосланным княжеским разыскным грамотам, обернули просмоленной шкурой и отправили наверх. Прочих отдали, как положено, морю.
Сняли сетки с полей. Донные поднялись даже веселее, чем обычно.
— Без репса не останемся, — удовлетворенно говорил отец.
Варан помогал матери прибираться в доме. Иногда среди грязи удавалось найти что-нибудь по-настоящему ценное — металлическое украшение или монету. Малявки радовались, прыгали до потолка; Варан всякий раз вздрагивал, когда в куче мусора обнаруживалась цветная тряпка.
Ему мерещилось радужное сияние.
Отец починил и вычистил водосборники. Море мало-помалу успокаивалось, обретая обычный серый цвет. Старый Макей взялся развозить почту на своей педальной шлепалке. Сестра матери с Малышки писала, что староста рудокопов велел поставить на берегу новую печь. И никто нигде не слышал, чтобы среди ила или умирающих водорослей отыскалась настоящая сотенная купюра — радужная, новенькая.
Возвращались к дому дойные кричайки — некоторые с приплодом. Появилось молоко. Варан вспомнил вкус сыра.
Налетели сытухи — они всегда налетают осенью, собирают дань с обнажившейся суши. Варан с отцом ходили на охоту, провели ночь на холодном камне с арбалетами наизготовку и пару сытух подстрелили. С победой возвращались домой — будет новая одежда, будут бочки маринованного мяса; к сожалению, сытух нельзя есть иначе, кроме как крепко промариновав. Воняют.
С раннего утра и до ночи находилось множество неотложных дел. Едва справившись с домом, полем и водосборниками, взялись налаживать винт. Тросы подгнили, пришлось добывать новые; староста Карп торопил, велел подготовить транспорт как можно скорее. Не спали ночами; наконец запустили винт на пробу, и Варан, поднявшись над облаками, увидел мир горни после сезона — в желтых листьях увядшего шиполиста, в оголившихся камнях, в замусоренных расщелинах.
Солнце палило немилосердно. Пришлось сразу же надеть очки.
На пристани стоял причальник Лысик. Глядел мимо Варана. Цедил слова, как сквозь сито.
Так началось межсезонье.
Стояли туманы. Бродили по суше, съедая иногда половину поселка. Висели над морем, проглатывая и выплевывая лодки рыбаков; На носу каждого суденышка болталась в рамке металлическая рыбка, носом всегда указывала на Малышку, а правым плавником — на Круглый Клык.
Донные посевы поднялись в половину человеческого роста.