Вариант 19

Валин Юрий Павлович

Когда Катя спрыгнула с крыльца, личный состав топтался у брички. Раззявили рты, видно, давно баб в галифе не видели. Катя сердито швырнула в бричку "вечный" саквояж, поправила на точеной талии ремень с оружием:

— Чего стоим? Пашка, о конях позаботился?

— Ага, — парень разобрал вожжи. — Куда направляемся-то?

— Для начала — подальше отсюда, — Катя поднялась в седло. — Потом совещание устроим, с обозрением местности и определением личных индивидуальных маршрутов.

— У бандитов карта уезда имелась, — прапорщик мрачно толкнул прикладом щегольской портфель. — Я полюбопытствовал.

—

Отлично, — Катя подбодрила каблуками недовольного гнедого. — Поехали…

Вслед бричке и всаднице тоскливо заскулил забившийся в конуру кобель. Хутор опустел.

***

Село обошли по петляющей сквозь дубраву дороге, остановились на опушке. Впереди тянулся заросший заболоченный яр, дорога его пересекала и уходила в сторону села, расположенного в низине, у прудов, мягко сверкающих в свете предвечернего солнца.

— Это Старый Бабай, — прапорщик интеллигентно указал травинкой точку на истрепанном листе карты. — То село, в виду которого мы с бандой столкнулись — Новый Бабай. Вот нитка железной дороги. Здесь, соответственно, город. Вот к югу — Мерефа.

— Север-то у карты срезан, — глубокомысленно заметил Пашка, склонившийся над измятым листом.

— Москва, Кремль и товарищ Троцкий на месте, не сомневайся, — пробурчала Катя. — Как я понимаю, путь твой, товарищ физкультурник, лежит в советскую Россию. Валяй, там сейчас как раз Буденный Первую Конную армию формирует, может, успеешь шашкой помахать, под шрапнель угодить. К конягам у тебя явная склонность. А вы, ваше благородие? В город? Там, пожалуй, нынче лечиться гораздо спокойнее, чем по курортам шастать.

— Я обещал за мальчиком и святыми сестрами присмотреть, — пробормотал Герман. — Плохо у меня получилось. Не знаю, есть ли смысл сейчас мальчика в Лозовую переправлять.

Катя оглянулась на пацана. Прот сидел в бричке, обхватив двумя руками полюбившийся саквояж, жмурился на солнышко. Похоже, мальчику было совершенно безразлично, куда именно направляться.

Катя потянулась было почесать лоб, отдернула руку:

— Предлагаю до темноты передохнуть тут, укрывшись на опушке. Засветло шастать на виду у селян неблагоразумно. Полагаю, наши вольные стрелки были не последними в здешних миролюбивых местах.

Пашка с прапорщиком увели лошадей с дороги. Катя срубленной веткой замела следы колес на съезде с дороги, расправила траву, примятую колесами.

Прот поджидал, сидя под дубом:

— Побеседовать желаете, Екатерина Георгиевна?

— Ты весьма догадливый юноша, — Катя села рядом, кончиками пальцев потрогала лоб.

— Чешется? — спросил Прот. — Надо бы компресс поставить. Дня два еще свербеть будет.

— Я потерплю. Вообще, большое тебе спасибо. Повязку ты наложил просто замечательную. Талант. На доктора тебе нужно выучиться. Ну, а пока ты мне о себе расскажи. Краткую биографию, так сказать. Знаешь, что такое биография?

— Знаю. Прот Владимирович Павлович. 1907-го года рождения. Мать из мещан. Отец неизвестен. Сирота. Воспитывался при Свято-Борисо-Глебском монастыре. Грамоте обучен. Немного учился врачеванию. Плотью слаб — левая сторона тела плоха. После разорения обители отправлен в Змиёво-Марьинский женский монастырь. Да не добрался пока дотуда.

Катя

кивнула, барабаня пальцами по прикладу карабина. Все вроде верно: слабость здоровья налицо, ехал с монашками, которые, судя по идиотским поступкам, были самими неподдельными святыми сестрами. По малолетству агентом какой-либо службы этот малый Павлович быть никак не может. Хотя, если Павлика Морозова вспомнить или Леню Голикова… Все равно маловероятно. Серьезный тихий мальчик. Может, из-за болезни пришибленный, может, из-за монастырского воспитания. Умненький… даже слишком. Историю со лбом и странными ощущениями пока отложим в сторону. Возможно, это из-за кровопотери приглючилось. Не может же он лечить наложением рук? Или может? Неестественный пацанчик. Да, собака где-то здесь порылась. Он — неестественный. Анкету изложил, будто в сотый раз на собеседование вызвали. Наводящих вопросов ему не нужно, лишнего тоже не сболтнет. Может, в монастырях вообще общепринято резюме составлять?

— А знаете, товарищ Мстиславский, меня терзают смутные сомнения, — пробормотала Катя.

Удивился. Даже левый глаз приоткрылся. Нормальный глаз, смутно-серый, зрячий. И то хорошо. Кате очень везло на кривых знакомых, а этот так — лишь относительно кривой.

Мальчик полез под оборванную рубашку. Катя с опозданием сообразила, что на хуторе забыли пацану нормальную сорочку прихватить. Нехорошо, что ж он такой оборванный будет шляться? Прот отстегнул большую "английскую" булавку, снял матерчатый мешочек. Несколько царских ассигнаций, бережно сложенные бумажки гербового вида. Катя покосилась на впалый и бледный, сроду не видавший солнца живот, взяла протянутую бумагу. Метрическая выписка.

"Свято-Даниловской церкви села Сквородняки Валковского уезда… губернии… 1907-го года января… месяца числа… мать православная, Павлович Матильда Станиславовна… отец неизвестен… печать… верно, священник Б-р".

Катя сложила документ:

— Понятно. А то у тебя что такое? Табель о монастырской успеваемости?

Мальчик без звука протянул вторую бумажку. Катя развернула ветхий лист. Опять метрика. "Свято-Даниловской… Сковородняки… Павлович Матрена Станиславовна… отец неизвестен… печать…" Кому выдана? Опять же — Павлович Прот Владимирович. Забавно. Вся разница: посконное имя родительницы и дата — января 1888 года. Да, в 88-м году в Свято-Даниловской церкви писарчук был получше — особенно шикарно ему "яти" удавались.

— Это ты что, — мухлевать с пенсией вознамерился? Предусмотрительно, — Катя вернула ветхую версию метрики.

Про пенсию Прот не понял, пробормотал:

— Случайно так получилось. Вот, храню, вроде как память.

— Такие бумаги все-таки благоразумнее в разных местах хранить. Время сейчас такое — народ к документам без всякого юмора относится. За тридцатилетнего тебя, естественно, не примут, но лишних пинков надавать запросто могут.

— Я перепрячу, — покладисто согласился Прот.

— Угу. А теперь скажи, про что именно наврал. Давай-давай, мы здесь наедине. Я никому не скажу. И продавать тебя не буду. Вознаграждение меня не интересует, но разобраться, что к чему, не помешает. Отец у тебя в каком чине?

Прот заморгал:

— Это как? Я же его сроду не видел. Откуда же мне знать-то?

— Хочешь сказать, папаню своего видеть не видел и знать не знаешь? И мама ничего не рассказывала?

— Так она же умерла при родах. Что ж она скажет?