Варламов
Шрифт:
правления Российским государством.
Император Николай I в честь августейшей своей супруги
приказал именовать театр Александринским. Все было задумано
величаво и на всенепременную пользу престола.
Театр открылся 31 августа 1832 года верноподданническим
спектаклем «Пожарский, или Освобожденная Москва». Пьеса
М. В. Крюковского оказалась весьма угодной его императорскому
величеству: она могла доказать, что, в противовес недавнему
преступному
сийское и есть опора и надежда царского трона. А посему, как
говорили встарь, обнетено в пьесе значение простолюдина Козь¬
мы Минина и народного ополчения в изгнании из Москвы поль¬
ского шляхетского воинства.
Громоподобным голосом вещал со сцены актер Каратыгин
главную мысль спектакля:
— Трона хищник в прах перед царем падет!
Орудийный залп, пущенный вдогонку казненным и сослан¬
ным в Сибирь декабристам. Орудийный салют в ознаменование
разгрома польского восстания 1830—1831 годов.
Здесь не место выстраивать историю Петербургской труппы.
Но взглянуть на пути и перепутья актерского искусства в Але¬
ксандрийском театре, на то, как управляли им театральное на¬
чальство и зрительный зал, — должно быть, нужно.
Два десятилетия парадным шагом маршировал на Александ¬
рийской сцене Василий Андреевич Каратыгин — «лейб-гвардии
трагик», как честил его А. И. Герцен. Гремел и рычал, геройски
взметал руки, стремясь подняться на высоту Аполлоновой квад¬
риги на крыше театра. Велеречиво и убежденно славил сверх¬
человеческую доблесть воинов и мужей, во все века преданных
своим государям, и самих государей, всегда божественно без¬
упречных.
Играл главные роли в трагедиях французских классицистов
Корнеля и Расина, их русских подражателей — Озерова, Куколь¬
ника, Полевого. Переиначивал на свой образец Шекспира и
Шиллера.
Зло высмеял В. Г. Белинский «певучую декламацию и мену-
этную выотупку» Каратыгина, его «искусство без чувства», хо¬
лодное, как зима, и выглаженное, как мрамор.
— Что мне ваш артист-аристократ! — восклицал Белинский.
В конце второго десятилетия своей сценической деятельно¬
сти, под непрерывными ударами критики, стал проще в ролях,
человечнее. Но не этим прославился в истории русского актер¬
ского искусства, а изначальным своим позерством и риторикой.
В пестроряди Александрийской сцены, бок о бок с Караты¬
гиным, но в ладах с правдой, земной жизнью жил Иван Ивано¬
вич Сосницкий, первый исполнитель роли городничего Сквозник-
Дмухановского
ров, который хоть понял, что это за комедия.
«Ревизор» был представлен 19 апреля 1836 года с соизволе¬
ния и по недомыслию самого царя, который расценил пьесу Го¬
голя как нравоучительную шутку с благопристойным концом:
«приехавший по именному повелению из Петербурга чиновник»,
разумный представитель его императорского величества, все рас¬
судит, все поставит на свое место, и добродетель восторжествует.
Спектакль прошел худо. Актеры, кроме Сосницкого, не поня¬
ли лиц, которых изображали. Автор был глубоко удручен: «...у
меня на душе так смутно», «чувство грустное и досадно-тягост¬
ное облекло меня»... А царь Николай весело смеялся и, глядя
на него, показательно смеялись вельможи и сановники в пар¬
тере.
И все-таки значение Александрийского «Ревизора» огромно в
истории русской литературы и театра. Ведь именно после Алек¬
сандрийских спектаклей Николай Васильевич Гоголь вставил в
заключительный монолог Городничего самые важные слова, ко¬
торых ранее вовсе не было:
— Чему смеетесь? Над собою смеетесь!.. Эх, вы!..
Но «Ревизор» сменялся «Рукою всевышнего...», которая «оте¬
чество спасла», посадив на русский трон первого Романова;
«Рука всевышнего» уступала место скабрезному водевилю или
песенно-крылатой оперетте, в которой блистала своим легким та¬
лантом певица и танцорка Вера Александровна Лядова. И пе¬
вал театральный Петербург беспечные куплеты про Елену, ко¬
торая стала «камертоном современного искусства»; это — про
«Елену Прекрасную» Оффенбаха, в которой Лядова имела шум-
ный успех.
Шли годы, и вместительный многоярусный зрительный зал
Александрийского театра с дешевыми галеркой и верхними ря¬
дами нежданно-негаданно обернулся ловушкой для попечителей
репертуара. Простой люд — разночинцы, студенты, мелкий тор¬
говый народ — требовал своего.
Огорошенный неудачей «Ревизора», Гоголь тогда же написал
«Театральный разъезд после представления новой комедии».
Действие отнесено в «сени театра» — в сени Александрийского
театра. Кто законодатели искусства, которые, выходя из зала в
сени, обсуждают представленную новую комедию? Светские да¬
мы и господа, некий князь, барственные особы, щеголевато оде¬
тый дворянин, чиновники важной наружности, снова господа —