Варрава
Шрифт:
— Мария, — прошептал он хрипло, — из жалости ко мне, грешнику, из чувства милосердия ко всем людям, объяви истину. Скажи, кто Отец твоего Сына?
Ее губы слегка задрожали, но она опять ничего не ответила, только подняла свои прекрасные кроткие глаза к небу.
— О женщина! Ты всегда будешь обманывать людей! — воскликнул Варавва. — Мать жестоко казненного Человека, может быть, ты задумала страшную месть и поклялась, что люди станут боготворить Того, Кого они презирали, и молиться Тому, Кого убили? Если это так, то возмездие это чудовищное, неслыханное!
В
— Я не хотел тебя обидеть — горе твое огромно. Но я только один из тех, кто со слезами и отчаянием будут просить у тебя ответа. Я ищу истины и утешения, как и множество таких же грешников! Если твой Сын рожден от Духа, я буду поклоняться Ему, но если Он только Человек, я буду думать о нем с состраданием, как о личности мужественной и благородной, погибшей от суда неправедного.
Вдруг Варавву охватил страх. Огненное сияние, похожее на два распростертых крыла, появилось за спиной Марии.
— Мне казалось, что я говорю с женщиной, — еле слышно произнес он, — а это — ангел!
Тень удивления проскользнула по лицу Марии. Она, видимо, не подозревала о таинственном сиянии, которое исчезло так же внезапно, как и появилось.
Наклонившись к Варавве и посмотрев в его глаза, она тихо, но твердо сказала:
— Завтра.
И неслышными шагами пошла в сторону склепа.
Завтра… В который уже раз слышал Варавва это обещание. Ему очень хотелось, чтобы завтрашний день уже настал. Но впереди была еще ночь…
Глава X
— Каиафа, это странно и неслыханно! — говорил старый книжник с худым, умным лицом, половину которого занимал высокий лоб.
— Это приказ, — сказал Каиафа непреклонно. — Ты должен исполнить волю тех, кто поставлен над тобой. Да и зачем тебе непременно надо внести в летопись недолгую жизнь и позорную смерть сумасшедшего богохульника?
— Есть только один ответ на твое «зачем», — сказал книжник спокойно. — Таков вековой обычай. Мы все вписываем в наши книги, нам безразлично, касается это злых или добрых людей. История фанатика из Назарета достойна того, чтобы ее описали, хотя бы потому, что про Него ходят разные легенды…
Каиафа судорожно сжал резные ручки своего кресла.
— Ты не политик, — закричал он, — и не предвидишь того, что может случиться! Настроение народа уже изменилось. Теперь они сожалеют о смерти Пророка и говорят, что Он сделал много добра. Глубоко потрясла всех смерть Иуды Искариота. Узнали, что он удавился, мучимый угрызениями совести из-за того, что предал Учителя. Скоро весь синедрион прослывет жестокими убийцами, а распятого преступника превратят в невинного Мученика! Вот почему, Шебна, я не желаю, чтобы о Назорее упоминали в наших летописях. Пусть Его имя и Его учение будут забыты, чтобы никто никогда не мог заинтересоваться этим…
— Интерес возрастет, если кроме слухов, ничего не останется, — возразил Шебна. — Если хочешь навеки прославить человека, только допусти, чтобы сведения о нем передавали
— Сказав «а», ты должен будешь продолжить, — раздражался Каиафа. — Ты напишешь про мрак и ужас землетрясения, а как объяснишь тот факт, что завеса храма вдруг разорвалась сверху донизу?
Шебна задумался.
— Да это было непостижимо и страшно, — пробормотал он, потом лукаво улыбнулся. — Землетрясение и буря — это явления природы, которые иногда случаются на земле… А завеса храма, пожалуй, пострадала из-за удара молнии. Если бы ты был спокоен, Каиафа, ты не видел бы в этом ничего такого, о чем нельзя написать.
Первосвященник резко встал. Его лицо исказила злоба.
— Ты не напишешь этого, упрямый книжный червь! — бешено закричал он. — Если ты только посмеешь вписать имя Назорея в свои свитки; я изрежу твой пергамент на клочки, а сам ты будешь просить милостыню у храма!
Шебна поверил угрозе.
— Я не противлюсь твоему приказу, Каиафа, — тихо сказал он. — Я только хотел высказать свои соображения. Но если ты настаиваешь, в наших документах не будет ни единого слова о так называемом Царе Иудейском.
— Так-то лучше, — несколько успокоившись, Каиафа сел в кресло. — Чего не напишет рука, того глаз не прочтет… Вы, книжники, большая сила. Если вы не запишете какой-нибудь победы, мир забудет о ней. Если вы в ваших летописях не упомянете про человека, то кто будет знать, что он существовал? Я не верю в силу легенд. Кто придает значение пустым байкам?
— Человек скорей усомнится в документе, а поверит нелепому слуху, переданному соседом… — снова пытался убедить первосвященника книжник. — Кроме того, Каиафа, есть и другие, кто могут написать про Назорея — последователей у Него много.
— Кто? — надменно сказал первосвященник. — Ленивые рыбаки из Галилеи, воры, прокаженные и прочий невежественный сброд? Да если бы они и написали, кто поверит им, когда в официальных хрониках ничего этого не будет!
Шебна больше не решался спорить. Собрав свои пергаментные свертки, он, низко кланяясь, вышел из покоев первосвященника.
Оставшись один, Каиафа погрузился в глубокое раздумье. Лицо его сильно осунулось, веки отяжелели — он уже давно недосыпал.
— Мозг мой утомился, — говорил он, устало вздыхая. — Меня беспокоят пустяки. Я не могу отделаться от мыслей о Назарянине. В Его умирающих глазах было что-то такое, от чего вся душа моя затрепетала. Но я уничтожил Его учение! Нам довольно одного Иеговы, при имени Которого дрожит весь мир. Если бы Всевышний был Богом любви, как уверял Назарянин, то человек слишком бы возгордился! Разве может червяк предположить, что Бог о нем заботится и печалится! Если бы верили такому сумасбродству, мы не могли бы держать в руках народ и далее презренные рабы вообразили бы, что они свободны и равны нам!