Варрава
Шрифт:
В Велебруме эти отбросы наций горланили, называя для продажи соленую рыбу и устрицы; на Эсквилине шатались по харчевням и по баням низшего разряда; в Субуре гурьбами стекались с гиканьем и руганью в те притоны бесшабашного разгула и разврата, какими так печально прославилась эта часть города. Среди всей этой смеси народов и племен попадались и греки, и галлы, и фокусники-фригийцы, египтяне с их национальным музыкальным инструментом в руках, и туземные нищие, толпившиеся целый день то около одного моста, то около другого и очень систематически производившие нападения как на проходах, так и на проезжих, — скифы, испанцы в своих широких длинных плащах, суровые на вид германцы и, наконец, масса
Пока он так бродил среди опустелого форума (час был полуденный, и большая часть населения предавалась послеобеденному отдыху), раздумывая, очевидно, что бы такое предпринять ему, чтобы заглушить в себе муки голода, через форум в сопровождении мальчика-раба прошел какой-то молодой патриций. Несчастный скиталец в первое время не обратил на него никакого внимания, и лишь через несколько уже времени любопытство его было возбуждено сперва ударами топора, вдруг раздавшимися невдалеке от него, а затем и вторичным появлением того же молодого человека, со всех ног улепетывавшего теперь с форума с маленьким рабом, едва поспевавшим за ним. Пройдя несколько шагов к месту, защищавшему вход в лавку серебряных дел мастера, и заметив валявшийся на земле топор, он поднял и принялся его рассматривать, как вдруг на него набросилось несколько полицейских, и не успел он опомниться, как его арестовали.
— За что? Какое преступление совершил я? — спросил он по-гречески.
— Ах ты вор-бездельник! И ты еще смеешь спрашивать, когда тебя поймали на месте преступления с топором в руках?
Плохо зная латинский язык и вдобавок немало ошеломленный, молодой человек не мог понять, в чем именно заключалось преступление, в котором его обвиняли; но в толпе, не замедлившей собраться около него, оказались двое-трое понимавших по-гречески и поспевших объяснить ему, что его считают виновником давно замеченной постоянной кражи свинца с кровли серебряных дел мастера, в которой до сих пор всегда обвиняли бедняков этого квартала, и что теперь, пойманного на месте преступления, его немедленно же препроводят на суд к городскому претору, где, вероятно, ему придется очень плохо, и что он должен будет считать себя очень счастливым, если отделается тридцатью ударами кнута. Всего же скорее, его приговорят к выжиганию клейма, а не то, в виду настоятельной необходимости показать пример строгости, даже и к смертной казни через распятие на кресте.
Плача и ломая себе в отчаянии руки, несчастный мог только словами уверять в своей невинности в краже; но на все его уверения и клятвы толпа отвечала насмешками и диким гиканьем.
— Вот теперь посмотрим, как-то тебе поправится, когда выжгут на лбу раскаленным железом три буквы, — посмеялся кто-то из толпы. — Вряд ли такое украшение придаст твоему лицу в глазах молодых девушек больше красоты.
— Чей ты раб? — спросил его другой. — Можешь теперь проститься годочка на два с лучами дневного света; тебя отправят работать в кандалах, в какую-нибудь подземную копь.
— Не думаю, чтобы он был чьим-то рабом, — заметил третий. — Слишком уж голодным волком смотрит он, да и весь в лохмотьях.
— Ну, так беглец,
Однако, не успели они пройти и ста шагов, как увидали спускавшегося им навстречу с веминальского холма и центуриона Пуденса в сопровождении Тита. При виде центуриона преторианской гвардии и юноши с золотой буллой на шее толпа почтительно расступилась. Проходя мимо арестованного юноши, сын Веспасиана, тронутый жалким видом арестанта и со свойственным ему добросердечием, попросил Пуденса разведать, какая беда стряслась над несчастным. Полицейские почтительно объяснили центуриону, в чем дело.
— Что можешь ты сказать в свое оправдание? — обратился Пуденс к юноше.
— Я невиновен, — ответил арестант по-гречески, — топор этот не мой. Я только поднял его. Скорее же он принадлежит тому молодому человеку, который работал им, и затем, как я сам видел, бежал с форума в сопровождении маленького раба.
При этих словах Пуденс переглянулся с Титом; не более, как за несколько минут они в самом деле встретили в одной из улиц, по которым проходили, молодого человека с маленьким рабом, откуда-то торопливо бежавшего и на их глазах скрывшегося в доме одного знакомого им римлянина.
— Следуйте за мной, — сказал он полицейским; — мне кажется, что я могу вам помочь напасть на след настоящего виновника кражи. Этот же юноша, хотя вид его и не говорит особенно в его пользу, в этой краже неповинен.
И Пуденс, сопровождаемый толпой, не совсем довольной таким оборотом дела, повел полицейских к тому дому, за дверью которого скрылся подозреваемый им молодой человек. Дверь в прихожую была отперта и на пороге забавлялся маленький раб, прыгая то туда, то сюда через порог.
— Погоди скакать и кричать, — остановил ребенка старший из полицейских, — ответь-ка лучше на некоторые вопросы.
— Знаешь этот топор, мальчик? — спросил его Пуденс.
— Разумеется, знаю, — не запинаясь, ответил мальчуган, по малолетству не сумевший сообразить, в чем дело. — Это наш топор; мы только что уронили его…
— Дело ясно, — сказал Пуденс, — и я согласен быть свидетелем. Но теперь вы должны освободить вашего арестанта.
Молодой человек, действительный виновник кражи, был немедленно арестован. Однако ж, отец его, во избежание позора, поспешил затушить дело и не доводить его до суда, дав тайком крупную взятку как блюстителям закона, так и серебряных дел мастеру.
Толпа разбрелась, и Пуденс с Титом отправились по направлению к палатинскому дворцу. Вскоре они услыхали за собой чьи-то шаги и, обернувшись, увидали только что вырученного ими юношу.
— Что тебе еще надо от нас? — спросил Пуденс, отвечая на умоляющий взгляд оборванца. — Я выручил тебя из беды, ну и довольно с тебя.
— Я чужеземец, и умираю от голода и усталости, — смиренно проговорил несчастный.
— Он нуждается в деньгах, — сказал Тит и подал ему милостыню.
Но незнакомец, преклонив колени, схватил полу ярко-красного плаща Пуденса и, поцеловав ее, воскликнул:
— Возьмите меня, господин, к себе; я готов быть вашим рабом и служить вам.
— Как тебя зовут?
— Онезим.
— Имя хорошее. Но кто ты? Надеюсь, однако, ты не беглый раб?
— Нет, господин, — не запинаясь, отвечал Онезим, для которого, как и для большинства людей его расы, ложь не представлялась особенно предосудительным поступком. — Я проживал в Колоссах, когда меня захватил силой один работорговец; но мне удалось бежать.
— Ну и что же: ты желал бы вернуться обратно в Колоссы?