Варяг
Шрифт:
Корсунь – град торговый, богатый. Налетали на него в былые времена дикие народы, хазары да печенеги, грабили и разоряли, но недостало им сил разорить город до основания. Поднимался он из праха и становился краше прежнего. Жители города во всех пристанях морских торговали и оттого купались в изобилии. Будет там пожива тем, кто в живых останется!
На рассвете высадились вои из лодий и встали на расстоянии полета стрелы от города. Выслан был гонец со стрелой черной. «Иду на вы!» – оповещал сей знак по древнему обычаю русов. Крепко надеялся князь Владимир,
Но издревле привязанные к вольности не сдались горожане.
Брань и насмешки полились с городских стен, и побледнел от оскорбленной гордости князь.
– Да будет так! – сурово сказал князь своим воеводам. – Возьмем град копьем! Беритесь за оружие!
И ударили в стены города пороки, натянулись воловьи жилы на самострелах. Со страшным ревом полетели в стены города сотни острейших камней.
Натянули тетивы лучники, многие тысячи стрел – яблонных, камышовых – просвистели в воздухе. Под прикрытием тысячи жал выступили вперед мечники, одетые в броню и бросились на стены. Бесстрашно спускались они во рвы, приставляли лестницы, и, помогая друг другу, вонзая в стены железные крюки, карабкались на стену.
Но осажденные тоже запаслись стрелами и более даже страшным при осаде оружием – бочками с горячей смолой и кипятком. Туго пришлось воинам князя Владимира, когда полился огненный вар на головы и плечи, посыпались стрелы и камни из пращей!
Ни одному вою русскому не удалось подняться на стену. Да и если б и поднялся кто, так что же? Там блестели угрожающие мечи. Легче легкого смахнуть голову с плеч воину, у которого заняты обе руки!
Великий урон нанесла осажденным первая атака. Многие пали от стрел, но новые вои вырастали словно из тел павших, и не преуменьшалось войско. Даже пороки не помогли Владимиру – никто не мог близко подойти к проломам, а по ту сторону стены против них в сей же момент нарастал земляной вал.
Великий крик стоял над полем. То были предсмертные вопли и вскрики раненых, и боевые, полные веселой злобы кличи. Целый день продолжался кровавый бой, и лишь с закатом Владимир дал приказ отойти от стен города.
Эрик был в самой гуще боя. Полный боевого азарта, он стрелял из лука, потом выхватил меч и ринулся на стену. Что было дальше – не помнил, опьяненный кровавым вином войны. Увидел себя лишь в синих весенних сумерках, на холме, рядом с князем.
– Что ж, воевода, – тихо сказал Владимир. – Не осилили мы взять град копьем. Как ты посудишь – повторить ли натиск, или начать осаду.
Молчал Эрик, еле стоял на ногах. Но князь ждал ответа, и Эрик сказал, превозмогая себя:
– Велишь в бой – и в бой пойдем. Но, князь, устали воины и много их полегло. Кабы встать вокруг города станом – выкурили бы мы греков, как пчелиный рой.
– Дело говоришь, – промолвил князь задумчиво. – Будет так, начнем осаду.
По древнему обычаю
– Пусть подъедят припасы, – толковал Эрик неопытным воям. – А там сами сдадутся, образумятся.
Шли дни, но не сдавался город. Привычны были горожане к осадам – немало в этих краях рыскало любителей легкой наживы, и, зная это, много лет не давали они скудеть съестным припасам. А тут еще стали примечать вои Владимира – земляной вал пред стеной становится с каждым днем приметно ниже. Подновят его за день – ан утром смотрят, он опять тот же, да как бы не ниже стал!
Проходя по лагерю услышал Эрик разговор воев у костра. Один говорил, а прочие внимали ему с величайшим почтением.
– ... и видел я ночью, братья – спустился с небес светлый луч, а в нем – человек, ликом прекрасный, в белом плаще, но окровавлен был плащ и босые ноги также в крови. Он спустился на самый вал, что мы насыпали, ходил по нему босыми ногами, и где он ступал, там таяла земля, как лед под лучами жаркого солнца. С великим трепетом смотрел я на него и узнал Господа моего, Иисуса Христа. А он, внимание к себе услышав, обернулся ко мне и головой качал с великой укоризной...
Неслышно отошел Эрик от костра и бросился искать князя.
Отыскав же, поведал, что слышал сейчас. Владимир кивнул:
– Опоздал ты с докладом, воевода. Знаю я, что мои вои думают. Средь них много уже крещеных, и считают они неподобным воевать с братьями по вере, потому слабеет ратный дух в войске. Много я думал об этом. Чуда нет в том, что земля из-под стены исчезала: просто греки вырыли подкоп и перетаскивают по ночам землю в город. Но то, что слава о чуде пошла – худо. А теперь ступай, отдохни. Завтра решим мы... – а что «решим», не сказал, замолчал, склонив голову на грудь.
А поутру вострубили трубы, призывая всех воев слушать княжеское слово. Стоял Владимир на холме, как это было в день первой битвы.
– Я... – начал он, но словно бы что-то перехватило ему горло, и он замолчал. Справившись с собой, заговорил снова: – Я, ваш князь, даю обет пред вами, моими воинами, пред всей Русью. Ведомо мне, что многие из вас, презрев идолов, обратились в христианство. Так вот: буде суждено мне сей город взять – буду я с вами, и сам крещусь, и окрещу всю землю русскую!
Гул пронесся над многотысячной толпой, но тут же раздался неподалеку одиночный выкрик:
– Смотрите, стрела летит!
Она именно летела, эта стрела – не свистела, как молния, в воздухе, не разила огненным острием, но медленно приближалась к толпе воев. И стало видно всем, что отягощена стрела невеликим куском пергамента.
Расступились вои, дав стреле место упасть и долго смотрели на нее.
– Дайте ее мне, – сказал князь.
Некоторое время никто не мог с места двинуться, но наконец старый воин с пышными седыми усами поднял стрелу и подал ее князю.