Варяг

Александрова Марина

Ирина от такой наглости даже побледнела.

– Да как ты смеешь, мерзавка, так с госпожою разговаривать?

Да я тебя... – и задохнулась от злости.

– Эк, раздулась! Ты, конечно, сейчас любой суд над нами свершить в силах. Да только помни, что хозяин приедет и с тебя спросит. Он-то нас знает за верных слуг, не страхом, а совестью ему служили!

Как не зла была Ирина, а все ж поняла, что права проклятая ключница. Ну, да делать теперь нечего. Поэтому далее продолжать разговор она не стала, а повелела своим молодцам запереть Преславу

и Нюту в чулане.

После этого она отрядила одну из служанок присматривать за Лаурой, наказав не оставлять ее одну ни на мгновение, а остальную челядь, большей частью пришедшую на служение к Лауре из близлежащей деревни, распустила по домам.

Теперь оставалось ждать, чем дело кончится. Дом, казалось, застыл в ожидании беды, Мстислава затворилась в светлице, ссылалась на нездоровье, а на деле – мучилась совестью. Ирине же досталась еще одна обуза – внук. Позабыла она о нем, когда распускала по домам челядь. И в голову не пришло, что у сиделки да стряпухи и без него забот хватает.

Пришлось пестовать самой. Но то ли Ирина подзабыла, как управляться с младенцами, то ли боялся Владимир незнакомого человека – ревел и хныкал все время, пока не спал. Пытался рассказать он слезами, что не хватает ему нежных рук, ласкового света глаз, родного запаха и воркующих слов – всего того, что было для него матерью. Но никто не понимал его, и мать не появлялась, и не было знакомых лиц. Только чужая, неласковая женщина кормила его, укладывала спать, без рвения пыталась заменить ему все, что он успел полюбить в своей коротенькой жизни. Но Владимир не хотел этой замены и плакал горько, горько...

К ночи Лауре стало совсем плохо. Девка, ходившая за ней, выбежала из опочивальни, как угорелая, и завопила на весь дом, что хозяйка умирает.

Ирина тут же подоспела. Лаура металась по широкому ложу, бормоча бессвязные слова. Руки ее бродили по собольему одеялу, словно собирали с него незримые крошки. Ирина знала уже этот верный признак приближающейся кончины и, как обессиленная, опустилась на край ложа – ждать.

Внезапно Лаура перестала метаться. Руки ее успокоились и легли вдоль исхудавшего тела. Ирина чуть не вскрикнула, когда Лаура вдруг открыла глаза и посмотрела в лицо свекрови незамутненным ясным взором. Видимо, разум вернулся к Лауре – в зеленых глазах метнулся страх, а губы зашевелились в безмолвном крике.

– Что, милая? Плохо тебе? – не дав волю злой радости, спросила Ирина. – Пить хочешь?

Лаура качнула головой и устремила взгляд на дверь, из-за которой доносился неумолчный рев малыша Владимира. Глаза ее наполнились слезами, но попросить Ирину, чтобы принесли к ней дитятю, Лаура уже не могла. Силы ее убывали. Только взглядом она могла выразить свою страстную мольбу, и такова была сила этой предсмертной мольбы, что проняла она даже Ирину. Она выскочила за дверь и через мгновенье вернулась с ребенком на руках.

Лаура подалась к сыну всем слабеющим телом, ей даже удалось поднять руку и дотронуться до головки малыша. Однако тут же рука упала, и Лаура

задышала глубоко и тяжко. Ирина поднесла малыша поближе к матери, и та запечатлела на лбу сына последний поцелуй.

Ребенок узнал мать и мигом перестал плакать, заулыбался, залопотал что-то на своем птичьем языке, протягивая к ложу ручонки.

Некоторое время Лаура еще любовалась сыном, как бы молча прощаясь с ним. Но вскоре глаза ее затуманились, тело изогнуло судорогой. Ирина поспешила унести ребенка, а когда вернулась, Лаура уже лежала тихая и бездыханная.

Смерть стерла с чела Лауры следы страдания. Лежала фряженка спокойной и красивой, словно обычный сон смежил ей веки. Только дыхание не волновало грудь, да последнее тепло уж начало покидать безжизненное тело.

Ирина вышла из опочивальни и, созвав своих молодцев, повелела готовить домовину. Затем отрядила двух из них, одного послав в Киев за священником, а второму велела также собираться в путь.

Выглянув из окна, обомлела – вся теремная челядь стояла под окнами, неотвязно глядя вверх. Вот холопы проклятые! Сторожей, видать, выставили!

Посреди суматохи подошла Мстислава, решившаяся наконец покинуть свое сомнительное убежище.

– Что за переполох? – спросила она. Ее тревожил топот и приглушенные голоса на подворье, но мысль о том, что вся эта суматоха может быть связана с кончиной Лауры, даже не пришла ей в голову.

– Чужеземка померла, – коротко ответила Ирина. – А с ней и сынок ее преставился, – вдруг добавила она и покосилась по сторонам.

– Как померла? – воскликнула Мстислава, задрожав всем телом.

– Только что. Падучая у нее была. И внук мой Владимир заболел, от матери заразившись, и умер в одночасье.

Мстислава открыла было рот... да так и осталась стоять под грозным взглядом свекрови. Та, досадуя на невестину недогадливость, подцепила ее под руку и завела в укромный уголок.

– Закрой рот. Не ровен час, муха залетит. Ты что, не помнишь нашего уговора на случай, коль помрет Лаура?

– Так я ж не думала, что она взаправду умереть может, – запинаясь и глотая слезы, прорыдала Мстислава. – Думала я, что поправится она и все уладится.

– Эко ты какая боязливая, доченька. Ожидала ты, али нет, да только Лаурка померла и теперь о себе думать надо. Ей-то уж не помочь!

– Что делать надо? – утерев глаза, спросила Мстислава, но голос ее звучал настолько неуверенно, что Ирину даже злость взяла на излишне чувствительную невестку. Виду она, однако, не показала.

– Тебе, милая, делать ничего не придется. Я все сама улажу. Ради тебя, моя любезная, и ради моего будущего внука, пойду я на великий обман. Как мы с тобой давеча говорили, отошлю Владимира в свою дальнюю деревню, а Эрику скажу, что умер его ребенок, заразившись от матери. Твое же дело все мои слова подтверждать, чтобы у мужа твоего и тени подозрения не возникло. И не смей более слез лить – не по делу они. Подумаешь, важность, фряжская рабыня померла! Не велика потеря!