Варяг

Александрова Марина

Эрик пал на колени пред образом Богородицы. Строго смотрели с иконы черные, глубокие глаза, скорбно сжаты губы. Что было делать? Плакать – слез нет, молиться – не хватало сил. Так и стоял, коленопреклоненно, возложив обе руки на крыж меча. Вспоминал Лауру – лицо ее, улыбку, нежные, теплые руки. Не слышал за стенами церкви конского топота. То верный Плишка бросился вслед за хозяином, опасаясь, как бы он с горя не учинил над собой чего. Но увидел хозяйского коня у врат и успокоился. Отошел в сторону, присел на мягкую траву. Пусть господин получит успокоение из рук Христа.

Но не приходил

покой в израненную душу воеводы. Ведомый горем, стал он обходить храм и понял вдруг, как огнем озарило: здесь венчал их князь с Мстиславой, с подстилкой своей, холодной, глупой, жестокосердной. И она – она жива и жив княжеский отпрыск во чреве ее, а Лаура, самая красивая, самая родная, в сырой земле, в могиле, и покоится на груди ее младенец Владимир...

Невиданная ярость ослепила очи, заложила уши. Не помня себя, выхватил воевода меч. Сверкнула холодная сталь, и сразу стало легче, словно обрубило ее сверкание боль, оставив только веселый, пьянящий гнев и жажду разрушения.

Вихрем свистело закаленное лезвие, обагренное в боях кровью врагов. Под взмахами его разлетались надвое образа византийского строгого письма, сплющивались драгоценные оклады. В запале Эрик налетел плечом на бронзовый крест, водруженный у правого придела и, поднапрягшись, повалил его.

– Вот тебе! Вот тебе! – повторял он, захлебываясь словами, и ничего больше сказать не мог – только хрипел и рычал зверообразно. С правой рукой чудное что-то творилось, словно дьявол вселился в нее, словно забытый-запретный Чернобог сам размахивал ею.

– Господин мой!

Плишкин вопль словно ледяной водой окатил расходившегося Эрика.

– А... это ты... – пробормотал он, вкладывая меч в ножны. Глаза его не зрели разрушения – пред ними неотвязно стояла Лаура, какой видел ее в первый раз. Жалкая, избитая, молящая взглядом о жалости, о помощи... Не уберег, не смог. Лучше было б ей остаться в невольницах, в жарком Константинополе. Может, попала бы к доброму хозяину, была б жива и, быть может, счастлива.

Так и не очнувшись, вышел Эрик из оскверненного храма, пошатываясь, и побрел неведомо куда, в нежную прохладу августовской ночи. Шел долго, покуда не подогнулись колени, не пал в покрытую росой траву. И не встал. Не умер он, нет, хоть желал смерти себе всей душой. Заснул, истощенный страданием, словно в бездну провалился. Ничего не привиделось в ту страшную ночь воеводе – небо, полное звезд, убаюкало его, ледяная роса освежила разгоряченное чело.

Утром его, беспамятного, нашли княжеские гридни, уж посланные на поиски, и отвезли в терем.

Неделю пролежал Эрик в жесточайшей горячке. Лихоманка трепала его, выворачивала наизнанку, ломала кости, тянула жила. Но сдюжил крепкий воевода, не поддался смерти.

Очнулся поутру – в опочивальне тихо, светло. Пахнет заморским курением. На оконце, сладко воркуя, раздувая горло, топчется белый голубь. Эрик потянулся – истома-то какая! Теперь вставать, ежели князю служба не нужна, то ехать к Лауре, к сыну. Качаться с ними на качелях в огороде, трапезовать под открытым небом, на расстеленном персидском ковре.

И застонал воевода, замычал, схватившись за голову. Вспомнил все. Вспомнил, как вчера (так думалось ему), приехав,

узнал – нет больше с ним голубушки Лауры, нет единственного сына. Гнал коня по темной дороге, нахлестывал, чуть шею себе не сломал. А дальше провал, пустота. Что ж, добрался, видать, до терема, пал на руки верным слугам. Только зачем это теперь, к чему, если мертва и жизнь его и любовь?

Снова стонал, катаясь по постели. За стеной послышались шаги, осторожно приблизились. Эрик, вынырнувший из бездны боли, поднял голову – незнакомы были шаги, и не один человек шел.

Дверь отворилась, и в опочивальню вошли два гридня князя Владимира —Пронь и Тур, оба служили под Эриковым началом.

– Здрав буди, воевода, – робко сказал Пронь.

Эрик с трудом поднялся. Тяжело горе давит на плече, да негоже воеводе его пред людьми показывать.

– Здравствуйте и вы, вои. С чем пожаловали?

– Вышел нам наказ от князя Владимира. Как принесли тебя с поля...

– Погодите-ка, – Эрик потер лоб. – С какого поля?

Тур выступил вперед.

– Не в обиду тебе будь сказано, воевода, болезнь твоя память поотшибала. Нашли тебя в рощице, не то спящего, не то беспамятного. Привезли в терем, князю дали знать. Повелел князь лучшего лекаря к тебе послать и рядом быть неотступно...

Оттолкнув дюжего гридня, в опочивальню скорым шагом вошел лекарь Саддам. Залопотал, заругался по-своему, тыкал гридней в спины. Эрик понял – Саддам недоволен, что побеспокоили больного, и не стал противиться, махнул гридням рукой.

Лекарь враз успокоился, скоро подошел к ложу.

– Как чувствует себя господин? – спросил он, приложил прохладную ладонь ко лбу воеводы.

– Что за хворость меня одолела? – в свой черед спросил Эрик.

– Увы, господин пребывал в тяжком душевном расстройстве. Я опасался, чтоб мозговые жилы господина не разорвались от страданий. Но теперь опасность сия миновала. Если достойный воевода не станет волновать себя...

– Что ты говоришь, почтенный! – с досадой перебил его Эрик. – Не волновать... Лаура умерла, знаешь ты? И дитя с нею. Все умерло, вся жизнь...

Слезы закипели на глазах отважного воеводы. На сей раз не стыдился он показать горя – Саддам лекарь, всего он навидался в жизни, да и был Лауре вроде как за отца. Покосился на него и обомлел – в глазах лекаря светилось невиданное изумление.

– Позволь поправить тебя, господин, – начал он вкрадчиво. – Горе, очевидно, помутило твой драгоценный разум. Но служитель христианского бога, от которого дошла весть о смерти моей возлюбленной питомицы, не упоминал о смерти младенца.

Тут уж пришло Эрику время удивляться.

– Как так не было?

– Позволь вопросить тебя, господин, узрел ли ты свою возлюбленную в гробу, и дитя рядом с ней?

– Нет... Я приехала, когда ее уж схоронили.

Саддам покачал головой.

– Я напрасно начал с тобой эту беседу. Сам же положил тебя не волновать, и сам же нарушаю. О сем мы поговорим позже, когда ты твердо встанешь на ноги. А теперь прими лекарство.

Саддам подал Эрику кубок с пахучим отваром и, шаркая туфлями, вышел из опочивальни. Эрик не удерживал его – он чувствовал необходимость побыть одному и подумать.