Варяг
Шрифт:
Эрик пал на колени пред образом Богородицы. Строго смотрели с иконы черные, глубокие глаза, скорбно сжаты губы. Что было делать? Плакать – слез нет, молиться – не хватало сил. Так и стоял, коленопреклоненно, возложив обе руки на крыж меча. Вспоминал Лауру – лицо ее, улыбку, нежные, теплые руки. Не слышал за стенами церкви конского топота. То верный Плишка бросился вслед за хозяином, опасаясь, как бы он с горя не учинил над собой чего. Но увидел хозяйского коня у врат и успокоился. Отошел в сторону, присел на мягкую траву. Пусть господин получит успокоение из рук Христа.
Но не приходил
Невиданная ярость ослепила очи, заложила уши. Не помня себя, выхватил воевода меч. Сверкнула холодная сталь, и сразу стало легче, словно обрубило ее сверкание боль, оставив только веселый, пьянящий гнев и жажду разрушения.
Вихрем свистело закаленное лезвие, обагренное в боях кровью врагов. Под взмахами его разлетались надвое образа византийского строгого письма, сплющивались драгоценные оклады. В запале Эрик налетел плечом на бронзовый крест, водруженный у правого придела и, поднапрягшись, повалил его.
– Вот тебе! Вот тебе! – повторял он, захлебываясь словами, и ничего больше сказать не мог – только хрипел и рычал зверообразно. С правой рукой чудное что-то творилось, словно дьявол вселился в нее, словно забытый-запретный Чернобог сам размахивал ею.
– Господин мой!
Плишкин вопль словно ледяной водой окатил расходившегося Эрика.
– А... это ты... – пробормотал он, вкладывая меч в ножны. Глаза его не зрели разрушения – пред ними неотвязно стояла Лаура, какой видел ее в первый раз. Жалкая, избитая, молящая взглядом о жалости, о помощи... Не уберег, не смог. Лучше было б ей остаться в невольницах, в жарком Константинополе. Может, попала бы к доброму хозяину, была б жива и, быть может, счастлива.
Так и не очнувшись, вышел Эрик из оскверненного храма, пошатываясь, и побрел неведомо куда, в нежную прохладу августовской ночи. Шел долго, покуда не подогнулись колени, не пал в покрытую росой траву. И не встал. Не умер он, нет, хоть желал смерти себе всей душой. Заснул, истощенный страданием, словно в бездну провалился. Ничего не привиделось в ту страшную ночь воеводе – небо, полное звезд, убаюкало его, ледяная роса освежила разгоряченное чело.
Утром его, беспамятного, нашли княжеские гридни, уж посланные на поиски, и отвезли в терем.
Неделю пролежал Эрик в жесточайшей горячке. Лихоманка трепала его, выворачивала наизнанку, ломала кости, тянула жила. Но сдюжил крепкий воевода, не поддался смерти.
Очнулся поутру – в опочивальне тихо, светло. Пахнет заморским курением. На оконце, сладко воркуя, раздувая горло, топчется белый голубь. Эрик потянулся – истома-то какая! Теперь вставать, ежели князю служба не нужна, то ехать к Лауре, к сыну. Качаться с ними на качелях в огороде, трапезовать под открытым небом, на расстеленном персидском ковре.
И застонал воевода, замычал, схватившись за голову. Вспомнил все. Вспомнил, как вчера (так думалось ему), приехав,
Снова стонал, катаясь по постели. За стеной послышались шаги, осторожно приблизились. Эрик, вынырнувший из бездны боли, поднял голову – незнакомы были шаги, и не один человек шел.
Дверь отворилась, и в опочивальню вошли два гридня князя Владимира —Пронь и Тур, оба служили под Эриковым началом.
– Здрав буди, воевода, – робко сказал Пронь.
Эрик с трудом поднялся. Тяжело горе давит на плече, да негоже воеводе его пред людьми показывать.
– Здравствуйте и вы, вои. С чем пожаловали?
– Вышел нам наказ от князя Владимира. Как принесли тебя с поля...
– Погодите-ка, – Эрик потер лоб. – С какого поля?
Тур выступил вперед.
– Не в обиду тебе будь сказано, воевода, болезнь твоя память поотшибала. Нашли тебя в рощице, не то спящего, не то беспамятного. Привезли в терем, князю дали знать. Повелел князь лучшего лекаря к тебе послать и рядом быть неотступно...
Оттолкнув дюжего гридня, в опочивальню скорым шагом вошел лекарь Саддам. Залопотал, заругался по-своему, тыкал гридней в спины. Эрик понял – Саддам недоволен, что побеспокоили больного, и не стал противиться, махнул гридням рукой.
Лекарь враз успокоился, скоро подошел к ложу.
– Как чувствует себя господин? – спросил он, приложил прохладную ладонь ко лбу воеводы.
– Что за хворость меня одолела? – в свой черед спросил Эрик.
– Увы, господин пребывал в тяжком душевном расстройстве. Я опасался, чтоб мозговые жилы господина не разорвались от страданий. Но теперь опасность сия миновала. Если достойный воевода не станет волновать себя...
– Что ты говоришь, почтенный! – с досадой перебил его Эрик. – Не волновать... Лаура умерла, знаешь ты? И дитя с нею. Все умерло, вся жизнь...
Слезы закипели на глазах отважного воеводы. На сей раз не стыдился он показать горя – Саддам лекарь, всего он навидался в жизни, да и был Лауре вроде как за отца. Покосился на него и обомлел – в глазах лекаря светилось невиданное изумление.
– Позволь поправить тебя, господин, – начал он вкрадчиво. – Горе, очевидно, помутило твой драгоценный разум. Но служитель христианского бога, от которого дошла весть о смерти моей возлюбленной питомицы, не упоминал о смерти младенца.
Тут уж пришло Эрику время удивляться.
– Как так не было?
– Позволь вопросить тебя, господин, узрел ли ты свою возлюбленную в гробу, и дитя рядом с ней?
– Нет... Я приехала, когда ее уж схоронили.
Саддам покачал головой.
– Я напрасно начал с тобой эту беседу. Сам же положил тебя не волновать, и сам же нарушаю. О сем мы поговорим позже, когда ты твердо встанешь на ноги. А теперь прими лекарство.
Саддам подал Эрику кубок с пахучим отваром и, шаркая туфлями, вышел из опочивальни. Эрик не удерживал его – он чувствовал необходимость побыть одному и подумать.