Василий Теркин

Твардовский Александр Трифонович

Все равно идешь на убыль.

Смерть подвинулась к плечу.

Все равно стянулись губы,

Стынут зубы...

– Не хочу.

– А смотри-ка, дело к ночи,

На мороз горит заря.

Я к тому, чтоб мне короче

И тебе не мерзнуть зря...

– Потерплю.

– Ну, что ты, глупый!

Ведь лежишь, всего свело.

Я б тебя тотчас тулупом,

Чтоб уже навек тепло.

Вижу, веришь. Вот и слезы,

Вот уж

я тебе милей.

– Врешь, я плачу от мороза,

Не от жалости твоей.

– Что от счастья, что от боли

Все равно. А холод лют.

Завилась поземка в поле.

Нет, тебя уж не найдут...

И зачем тебе, подумай,

Если кто и подберет.

Пожалеешь, что не умер

Здесь, на месте, без хлопот...

– Шутишь, Смерть, плетешь тенета.

Отвернул с трудом плечо.

Мне как раз пожить охота,

Я и не жил-то еще...

– А и встанешь, толку мало,

Продолжала Смерть, смеясь.

А и встанешь - все сначала:

Холод, страх, усталость, грязь...

Ну-ка, сладко ли, дружище,

Рассуди-ка в простоте.

– Что судить! С войны не взыщешь

Ни в каком уже суде.

– А тоска, солдат, в придачу;

Как там дома, что с семьей?

– Вот уж выполню задачу

Кончу немца - и домой.

– Так. Допустим. Но тебе-то

И домой к чему прийти?,

Догола земля раздета

И разграблена, учти.

Все в забросе.

– Я работник,

Я бы дома в дело вник,

– Дом разрушен.

– Я и плотник...

– Печки нету.

– И печник...

Я от скуки - на все руки,

Буду жив - мое со мной.

– Дай еще сказать старухе:

Вдруг придешь с одной рукой?

Иль еще каким калекой,

Сам себе и то постыл...

И со Смертью Человеку

Спорить стало свыше сил.

Истекал уже он кровью,

Коченел. Спускалась ночь...

– При одном моем условье,

Смерть, послушай... я не прочь...

И, томим тоской жестокой,

Одинок, и слаб, и мал,

Он с мольбой, не то с упреком

Уговариваться стал:

– Я не худший и не лучший,

Что погибну на войне.

Но в конце ее, послушай,

Дашь ты на день отпуск мне?

Дашь ты мне в тот день последний,

В праздник славы мировой,

Услыхать салют победный,

Что раздастся над Москвой?

Дашь ты мне в тот день немножко

Погулять среди живых?

Дашь ты мне в одно окошко

Постучать в краях родных?

И как выйдут на крылечко,

Смерть, а Смерть, еще

мне там

Дашь сказать одно словечко?

Полсловечка?

– Нет. Не дам...

Дрогнул Теркин, замерзая

На постели снеговой.

– Так пошла ты прочь, Косая,

Я солдат еще живой.

Буду плакать, выть от боли,

Гибнуть в поле без следа,

Но тебе по доброй воле

Я не сдамся никогда.

– Погоди. Резон почище

Я найду, - подашь мне знак...

– Стой! Идут за мною. Ищут.

Из санбата.

– Где, чудак?

– Вон, по стежке занесенной...

Смерть хохочет во весь рот:

– Из команды похоронной.

– Все равно: живой народ.

Снег шуршит, подходят двое.

Об лопату звякнул лом.

– Вот еще остался воин.

К ночи всех не уберем.

– А и то устали за день,

Доставай кисет, земляк.

На покойничке присядем

Да покурим натощак.

– Кабы, знаешь, до затяжки

Щей горячих котелок.

– Кабы капельку из фляжки.

– Кабы так - один глоток.

– Или два...

И тут, хоть слабо,

Подал Теркин голос свой:

– Прогоните эту бабу,

Я солдат еще живой.

Смотрят люди: вот так штука!

Видят: верно, - жив солдат,

– Что ты думаешь!

– А ну-ка,

Понесем его в санбат.

– Ну и редкостное дело,

Рассуждают не спеша.

Одно дело - просто тело,

А тут - тело и душа.

– Еле-еле душа в теле...

– Шутки, что ль, зазяб совсем.

А уж мы тебя хотели,

Понимаешь, в наркомзем...

– Не толкуй. Заждался малый.

Вырубай шинель во льду.

Поднимай.

А Смерть сказала:

– Я, однако, вслед пойду.

Земляки - они к работе

Приспособлены к иной.

Врете, мыслит, растрясете

И еще он будет мой.

Два ремня да две лопаты,

Две шинели поперек.

– Береги, солдат, солдата.

– Понесли. Терпи, дружок.

Норовят, чтоб меньше тряски,

Чтоб ровнее как-нибудь,

Берегут, несут с опаской:

Смерть сторонкой держит путь.

А дорога - не дорога,

Целина, по пояс снег.

– Отдохнули б вы немного,

Хлопцы...

– Милый человек,

Говорит земляк толково,

Не тревожься, не жалей.

Потому несем живого,

Мертвый вдвое тяжелей.

А другой:

– Оно известно.

А еще и то учесть,

Что живой спешит до места,