Ватник
Шрифт:
Граждане? Да кто б их спрашивал.
И всё бы прокатило, если бы это была обычная борьба за власть. Внеочередные выборы, портреты осанистого, но с отёчным лицом потомственного алкоголика Тараса Кабура в каждом присутственном месте и очередное повышение цен (они всегда лезут вверх при политических неясностях, да и без них – запросто). Возможно, возмутились бы транайские шахтёры и хоривские студенты, но так, для порядка, чтобы напомнить о себе миру.
Дмитрий Разин, немало бы удивлённый сейчас своим – в скором будущем – позывным, спокойно разбирался с кредитной заявкой. Как обычно, деньги жаждет взять мелкая фирма,
Песмарийский бизнес был прекрасен своей незамутненностью, но, как бывалый кредитный эксперт «КумСватБанка» пана олигарха Гнидченко, Дмитрий понимал – другого нет. Работаем с имеющимся клиентом, просто не забывая прикрыть всеми доступными способами две задницы: свою, что ближе к телу, и собственно банка.
– Василь Конрадович, а другой залог есть? Лучше бы недвижимость, да-да… Нет, оформление обременения тоже за ваш счёт, банк не станет… Посоветуетесь? Ну и добре.
Так и живём, не ждём тишины.
Дмитрий откинулся в кресле, подставил лицо под струйку холодного воздуха из кондиционера, с любовью посмотрел на фотографию на столе. Простенькая пластиковая рамка, а в ней – кусочек счастья.
Того, что бывает, хотя многие не верят.
Он, любимая жена Маринка и Светочка, ещё пятилетняя – снимок-то прошлогодний. Но удачный, под ярким крымским солнцем, на фоне моря и куска алуштинского пляжа. Пусть у Восточного соседа и Украины там какие-то тёрки, чей этот полуостров, почему и как: не его проблемы. Во-первых, он русский в силу многолетнего владения и населения, а во-вторых… Он поддерживал вхождение Крыма в состав Восточного соседа, хотя официальные власти Песмарицы и смотрели на этот вопрос косо.
Светочке в школу этой осенью, надо бы озаботиться школой. Разумеется, лучше бы в русскую, но как-то у них все бедно. Госфинансирования не дождёшься, только за счёт родителей, а это довольно дорого. А не в русскую… Он не представлял дочь, выросшую песмаркой, воспитанную под звуки маршей и на уроках труда старательно шьющую десятки нахлобучениц. Нет уж.
Зато этим, с детским питанием и бомжом-директором, денег всегда дадут.
Он решительно щёлкнул кнопкой мыши по значку «Пуск». Завершение работы. Разумеется, всё по-русски, это пусть желающие пользуются песмарийской версией «винды». Потянулся, встал и вышел из кабинета, распуская тугой узел галстука. Пора уже, ещё к отцу заехать надо, разговор предстоял непростой.
Старший брат отца, дядька Михал, трудился в областной управе каким-то средней руки чиновником. Иногда помогал – и деньгами, и советом, в банк, опять же, без его протекции Дмитрий вряд ли бы устроился в своё время. Но особой родственной любви не было: дядька всегда был себе на уме, а последнее время, вместе с батей, они как с ума спятил на предмет патриотизма.
Для Дмитрия это слово – и стараниями отца, кстати! – всегда означало любовь к своей Родине, а не тщательно растимую ненависть к другим странам. А у них двоих вот как повернулось… И теперь надо бы сделать выбор, дядька настоятельно советует вступить в партию, поддержать, так сказать, крепнущую государственность. Но почему-то не
В ту самую партию хранителей державности, от которой с момента создания за километр воняло волчьими головами, факельными шествиями и криком «Слава славным!». Что бы этот бессмысленный по сути лозунг ни означал.
«Шкода Октавия», купленная в кредит, но зато новая и своя, встретила его жарким духом из открытой двери. Нет, сейчас туда садиться – это как в духовку. Заведём, охлаждение на максимум, постоим рядом, пиная колесо. Если бы курил, сейчас затянулся, но такой привычки не было.
В партию… Вот бред. Так он дядьке и сказал, но тот, против обыкновения, не отстал. После смены власти в Хориве и вовсе напоминает каждый день, да так настойчиво, что это превращается в угрозы. Сегодня днём позвонил отец, пригласил в гости, поговорить. И так раз в неделю у него, после маминой смерти без пригляда не оставить, Маринка готовит-убирает, а сам Дмитрий носит продукты пакетами.
Отец же, как иначе?
А сейчас сидит, набычившись, приглаживает свои легендарные усы пальцами, брови хмурит. Да ещё и причёску изменил на старости лет, пытаясь быть похожим на классический песмарийский образец – короткая чёлка (под нахлобученицей всё равно не видно) и длинный хвостик сзади. На батиных жидких седых волосах хвостик превратился в облезлый воротник из крашеной лисы, бабушка когда-то носила такой. Но не дай Господи сказать это вслух: проклянёт.
Вылитый нахл из их же современных учебников.
Они там, на картинках, и первыми в космос, и Антарктиду открыли, и даже составляли Декларацию независимости США. А что? Есть серьёзные научные труды на эти важные темы, там и Жора Вашентоненко, и другие люди… с местными корнями.
Тьфу! Да и в комнаты у отца хоть не заходи – в одной портрет Цициана Гопченко, справедливо повешенного в сорок пятом за предательство, службу на фашистов и участие в массовых казнях. В другой – коллекция нахлобучениц: отец задался целью собрать их со всеми разновидностями узоров областей Песмарицы. Дело шло туго, поскольку носили это чудное нечто даже в царские времена только на западе страны, а новые разновидности ещё изобрести надо.
– Пап, ну скажи ты мне, Бога ради, что я в этой долбаной партии забыл?
– Эка… Ну-ка, геть! Песмарийским говори, державным!
– Да я его толком не знаю, – рассмеялся Дмитрий. – Я ж русский. И ты русский. На кой нам между собой на чудом языке разговаривать? Не на работе же, и не в управе.
– Партия хранителей державности, сынку… – и тут не удержался отец. Тьфу, сынку. Ранку, манку, спозаранку. Что за дурацкое слово, оно только у Гоголя было к месту. – Это сейчас билет к власти. Михал дело говорит, наши пришли, Кабур порядок наведёт!
– Да пусть наводит, я-то при чём? – удивился сын. – Может, и правда, воровать меньше будут. И взятку за поступление в первый класс снизят. Пару тысяч срибников я потяну, но не больше.
– Моя внучка будет учиться в государственной школе! – с необъяснимым для вечно нищего отца пафосом, заявил Василий Иванович. Обернулся к иконе, висевшей в углу кухни, и перекрестился. Размашисто и напоказ. – Никаких русских!
Дмитрий вздохнул. Обсуждать, по большому счёту, было нечего – но отец же… Не пошлёшь подальше.