Вавилон
Шрифт:
— Не искушай судьбу, — отозвалась Нанаи с укором.
— Кто столько раз был обманут, тому трудно верить даже в самого бога.
Изо дня в день, любовь моя, я сталкиваюсь с подлостью и обманом, и я считал бы себя легкомысленным, если б доверял каждому встречному, легковерным, если бы поклонялся каждому богу, какого укажут.
— О господин, ты мудр, велик и могуч, тебе лучше знать, как надо поступить.
— Я пытаюсь постичь самую суть происходящего, и злу противопоставить добро. Я убежден, что поражение персов благо для всех, и я все делаю ради этого, иной заботы у меня нет. Я создал армию вопреки воле чуть не всей
— Твоя отвага удивительна, как могущество богов, — прошептала Нанаи, — ты всесилен, как сами боги, Набусардар.
— Мир еще услышит обо мне, любимая, и тогда прозреют и слепые.
Она приникла к нему, чувствуя себя в безопасности под защитой его рук.
— Не будем больше, говорить о войне! Я хочу покоя, безмятежного покоя. Хочу быть с. тобой, моя радость. Ты исполнила самое сокровенное мое желание, и. я готов исполнить все твои желания. Говори, Набусардар ни к одному не останется глух. Хочешь драгоценностей, нарядов, дворцов, прислужников, тысячи рабов?
— У меня нет таких желаний, господин, — скромно ответила Нанаи.
— Стало быть, есть другие?
— Есть одно, однако мастеру Гедеке оно кажется неисполнимым.
— Разве на свете есть невыполнимые желания? — изумился Набусардар.
— Быть может, тебе это покажется смешным и тщеславным, но Нанаи хотелось бы…
— Говори смело, моя желанная.
— … хотелось бы иметь свой уголок во дворце, —где хранилась бы глина и инструменты и куда никто, кроме нее, не смел бы входить..
— О-о-о, возлюбленнейшая, — Набусардар обнял ее за плечи, — одно твое слово — и я весь дворец превращу в такой уголок, храни в нем глину и инструменты, все, что душе угодно, никто, кроме тебя, не посмеет туда войти.
— Благодарю, благодарю от всего сердца. Мне достаточно и маленькой комнатки. — Нанаи опустила ресницы.
— Смею ли я знать, что ты задумала, любовь моя? Нанаи несмело качала головой.
— Но разве я не говорил тебе минуту назад, что отныне мы с тобой — одно? Тебе нечего таиться передо мною. Ты хочешь, чтоб я не доверял и подозревал тебя?
— Моя тайна не должна пугать тебя. Но чтобы ты был спокоен, я открою ее тебе.
Нанаи глубоко вздохнула и, взяв его за руку, подвела к краю террасы. Оттуда открывался вид на долину Евфрата. Сев на перила, Нанаи показала ему заросшую травой аллею, тянувшуюся по противоположной стороне реки, Деревья, под сенью которых дремала тишина.
— Там, — начала она, — там я видела недавно молодую мать, она кормила ребенка. Он положил ручонку ей на грудь и улыбался. Мне очень захотелось вылепить скульптуру матери с улыбающимся младенцем на руках.
Но для этого мне нужен отдельный уголок: Гедека не позволил бы мне заняться этим. Он требует, чтобы в работе я шла последовательно, придерживаясь его указаний, а мне, о мой повелитель, так хочется вылепить скульптуру матери с улыбающимся младенцем. Позволь мне, господин, позволь мне сделать это! Наше прежнее искусство холодно, мертво, неподвижно, а я думаю передать в глине и камне обаяние и мягкость людей красивых и добрых, они должны быть такими, как твои греческие статуи. О, я
Набусардар был растроган до глубины души. Его могучая армия, неприятель, стоящий у рубежей государства, — все куда-то отодвинулось, растворилось в дымке, он видел одну лишь Нанаи с ее чистой мечтой.
Порывисто опустившись перед Нанаи на колени, он стал целовать кончики пальцев ее правой ноги, чего не делал еще ни одной женщине. Так выражал он Нанаи свою благодарность за то, что она мечтала о материнстве. Телкиза не родила ему никого. Пусть же Нанаи подарит ему сыновей, а с ними продолжение жизни.
Обхватив ее ноги, закрытые длинными юбками, он с жаром воскликнул:
— Ты сама станешь матерью, и младенец будет улыбаться у тебя на коленях.
Она поняла не сразу, постепенно слова доходили до ее сознания: «Ты сама станешь матерью, и младенец будет улыбаться у тебя на коленях».
— Ты будешь матерью моих детей, и они будут улыбаться, сидя у тебя на коленях. Они будут красивы, как греческие боги, и добры, как люди. Они будут похожи на нас, бесценная.
И он снова обнял Нанаи, целуя ее одежды. Покорный силе чувства, он осыпал ее ласками, а она шептала в упоении:
— Ненаглядный, прекрасный, любимый мой.
Владыка борсиппского дворца погрузился в блаженный сон, он грезил о счастье, а всесильное коварство таилось в засаде, и Эсагила злобно и ревниво подстерегала любовь Набусардара, подстерегала — потому что близились празднества богини Иштар, и Храмовый Город должен был выполнить перед Сибар-Сином свои обязательства, касавшиеся дочери Гамадана.
За несколько дней до торжеств отцу Нанаи объявили приговор. Мардук жаждал его смерти, но если Гамадан согласен отдать Нанаи в жрицы храма Иштар, то бог дарует ему жизнь.
Гамадан наотрез отказался купить себе жизнь столь дорогой ценой.
Не сдержавшись, он заметил:
— Непостоянен Мардук в своих желаниях. Перед вынесением приговора вы твердили, будто он желает моей крови. А теперь небесный благодетель вдруг передумал и вместо крови старца требует тела дочери.
За столь дерзкие слова Гамадана снова бросили в темницу, и теперь его ждал суд за богохульство.
Однако не мысль о расплате с Сибар-Сином тревожила верховного жреца, омрачая канун торжеств. Его лишили покоя опасения за судьбу Сан-Урри, посланного на север — до сих пор от него не было вестей. Поэтому даже открывавшийся с террасы его особняка вид на шумные улицы и сады, где готовилось щедрое пиршество, пиршество любви, не тешил его.
Исме-Адад не слышал ни звуков песен, ни гомона пестрой толпы горожан с венками на голове — ничто не могло дать ему забвения. Он не обрел спокойствия, даже когда, покинув террасу, в сопровождении жрецов отправился на моления в святилище Иштар. Ему казалось, что таких унылых празднеств еще не бывало.
Перед храмом Иштар его ждала толпа, люди принесли сюда цветы, благовонные мази в золотых ларцах, душистые масла в изящных амфорах, драгоценные вазы, роскошные чаши, наполненные хмельными напитками, богатые вышивки и дорогие ткани, драгоценные украшения и произведения искусства. Отягощенные дарами, они с нетерпением ждут, когда им позволят принести жертву на алтарь богини. Здесь так высоко ценят любовь, что иные готовы пожертвовать все свое достояние, лишь бы снискать благосклонность своей избранницы.