Вавилон
Шрифт:
Жрец охотно завязал с ним беседу.
— Слыхал, слыхал. О том, что Кира родила волчица, толкуют повсюду. А вот о чем вы тут говорили между собой — мне не ведомо.
— Я тебе расскажу, слуга божий, — протиснулся вперед подмастерье, убрав за спину нож и недоделанный гребень. — Я говорю, что Гарпаг вовсе не убил младенца, а живым унес в лес. Там его нашла волчицу и вскормила своим молоком. Когда он подрос, его приметили пастухи, принесли в царский дворец в Экбатане, и Астиаг узнал в нем сына своей дочери.
— А мне, — важно заметил мастер, — один персидский купец рассказывал
— Началось все с игры, — перебила мастера жена, видя, что он устал рассказывать, — ребятишки избрали Кира своим царем. Все ему покорялись, и только сын знатного мидийца Артембара отказался подчиниться сыну пастуха. За ослушание Кир велел высечь его плетьми. Мидиец пожаловался на Митридата и его сына царю Астиагу. Когда царь призвал обоих к себе, Кир, носивший в то время, как сын пастуха, другое имя, стал храбро отстаивать свою правоту: «И поделом велел я всыпать ему плетей, он вместе с другими нарек меня царем, а царю надо повиноваться». Речь эта так понравилась владыке великого Мидийского царства, что хотя он и догадался, кто перед ним, однако простил Митридату обман и взял отрока к себе на воспитание. Правда, после того, как маги уверили царя, что Кир ему больше не помеха: раз он был в игре царем над своими сверстниками, стало быть, пророчество уже сбылось и лишено силы на будущее.
— Зато на Гарпага обрушилось возмездие, — осклабился подмастерье, — Астиаг приказал тайком убить его сына и зажарить к обеду, на который он пригласил Гарпага.
— О, — едва не разрыдалась Изиба. Она прикрыла малыша передником и, схватив его, убежала в дом.
— Так ли все было? — стали допытываться у жреца простолюдины.
— Не знаю, сколь правдивы эти слухи, но я не верил бы им. Много тут вздорного. Слухи эти распускают персидские шпионы, чтобы внушить любовь и сочувствие к Киру. А Кир как раз из тех, кто не заслуживает ни любви, ни сочувствия.
— А верно, что он весь оброс шерстью и вместо пальцев у него — когти? — выпалил подмастерье, повторяя домыслы недругов Кира.
— И что из глаз у него огонь полыхает?
— А взгляд испепеляет жилища?
— Что он могуч, как Сакан?
— И даже на человека не похож? — выкрикивали они наперебой.
— Да нет же, — перекрыл их голоса слуга божий, — Кир создан по образу и подобию человека, это могущественный и великий царь, но в груди его — сердце хищника.
— Стало быть, он опасен для людей, как леопард для лесного зверя, — заключил Эрару.
И снова людей охватили тревога и страх.
— Что же нам делать, слуга божий? — пробормотала жена гребенщика.
— Храните спокойствие и благоразумие.
С этими словами жрец покинул их.
Задумавшись, он шагал меж рядами пальм, глядя на холмы Царского Города, где весною распускаются фиолетовые, под стать предвечернему мареву, цветы катальпы и янтарно-желтый кустарник с запахом меда. Пчелы жужжат над их чашечками, осыпанными пыльцой, как золотистым песком, который суда Валтасара привозят из Аравии вместе со слоновьими бивнями, черным деревом, корицей, серебром, оловянными блюдами и невольниками.
Жрец не дошел еще и до третьего дома, как его вывели из задумчивости громкие крики.
В узком проходе между харчевней на углу и лавкой, где торговали бараньим жиром, галдела толпа женщин и стариков. Присмотревшись, жрец увидел за их спинами черноволосую, с орлиным взглядом девушку в пестром полосатом платье. Ее толкали, щипали, стегали веревками, рвали одежду, а когда она, наконец обессилев, упала, ее принялись нещадно топтать ногами.
Жрец бога Эа прибавил шагу.
И в тот же момент из Поперечной улицы вырвалась другая толпа, и на маленькой площади появился царский военачальник, с головы до пят закутанный плащом. Конь гарцевал под ним, вставал на дыбы, ржал и встряхивал гривой. Потом он закружил на одном месте, и всадник увидел толпу, глумившуюся над девушкой.
Он пришпорил коня. Зеваки устремились за ним следом. Старики и женщины в проулке расступились, изумленные. В наступившей тишине всадник спросил, кто эта женщина и чем она провинилась.
Кто-то шепнул:
— А этот солдат что-то малость смахивает на благородную госпожу.
Это и в самом деле была Нанаи, возвращавшаяся из дома командования армии от Набусардара.
— Чем провинилась эта женщина? — повторила она свой вопрос.
— Она персиянка, господин! — выкрикнул старец с длинной всклокоченной бородой.
— Я спрашиваю: чем она провинилась?
— Ничем, господин, ничем, — с этим криком несчастная бросилась к всаднику. — Провинилась я только тем, что породило меня на свет лоно персиянки. Смилуйся, господин! Они убьют меня, господин! Я ни в чем не повинна. Я поклоняюсь Ормузду, но почитаю и вавилонских богов, вашего царя и ваши законы! Мой дом на Торговой улице, я живу честно, торгую луком и чесноком. Не допусти, господин, чтобы город твоих богов и царя твоего стал вертепом.
Нанаи содрогнулась и не могла выговорить ни слова — язык ее словно завязали узлом. Она вспомнила о князе Устиге, и, хотя день был жаркий, в лицо ей пахнуло холодом. Нанаи почудилась затхлость глубокого подземелья.
— Господин, — рыдала женщина, с мольбою воздев руки, так как халдейки стали плевать в неё.
— Перестаньте! — повелительным тоном произнесла Нанаи и подняла руку к шлему.
Не поднимаясь с колен, персиянка вскинула голову.
— Благодарю тебя, господин.
— Не смейте ее трогать! — добавила Нанаи и повернула коня.
Только теперь заметила она служителя бога Эа. Облаченный в долгополую белую ризу, стоял он возле столба, на котором были высечены своды законов. Проскакав мимо него, Нанаи стала пробираться к мосту через Евфрат.