Вазкор, сын Вазкора

Ли Танит

– У моуи, у кого же еще, раз мы меняемся с ними товарами? Или ты не только тошнотворный, но и глупый, проклятая вонь?

Я был совершенно сбит с толку. Я насиловал женщин во время бесчисленных налетов и племенных войн. Они кусались, кричали, плакали или пищали от удовольствия. Они не бросали мне холодных оскорблений. И у них не было таких глаз.

– Раз ты понимаешь, что я говорю, – сказал я, – расскажи, почему мужчины сами отняли свои жизни.

Она улыбнулась на это.

– Три принца Эшкорека убили себя, узнав, что Вазкор поднялся из могилы.

– Вазкор, –

сказал я. У меня свело живот. – Кто или что такое Вазкор?

– Ты, – сказала она. – Темный дикарь, собака, падаль. Спроси мертвых.

– Ты скажешь мне завтра, если ничего не скажешь сейчас.

– Значит, завтра я буду с тобой, хозяин? – Она дрожала но столько от страха, сколько от нежелания пугаться.

– Я не обижу тебя, – сказал я. – Я сын вождя и буду защищать тебя в крарле.

– О, радуйся, Демиздор, – сказала она. – Дикарь защитит тебя в вонючем логове его идиотского племени.

– Веди себя прилично, или дикарь передумает. То слово, что ты сказала – твое имя?

Она содрогнулась всем телом и сказала:

– Демиздор – мое имя.

Я не смог его как следует выговорить. Мне не терпелось забыть язык города, которым я пользовался.

– Деммис-тахр, – сказал я. Она засмеялась, как поперхнулась. Я не мог в ней разобраться, хотя собирался оставить ее себе.

– Даже мое имя будет осквернено, – сказала она. – Но я буду называть тебя Вазкор.

– Назови меня так, сука, и я убью тебя.

На рассвете я и двадцать три красных воина выехали из крепости. Мы сожгли своих мертвых с их украшениями и оружием; горожан мы оставили птицам-стервятникам горных долин. Мы забрали все их богатства и всех их лошадей. Мы не очень нравились этим лошадям после их прежних хозяев, но они полюбят нас, так как другого им не остается. Я почти мечтал увезти с собой одну из труб-пушек на телеге, но мои герои ни за что не соглашались даже прикоснуться к ней. Это был только каприз – я не имел представления об их действии и почти никакой надежды научиться управлять ими – так что пусть остаются.

Я посматривал, не появятся ли черные рабы, но ни одного не увидел, и мы не искали их. У нас была только одна пленница, и она была моя.

Я укутал ее в меха, чтобы воины не увидели ее изумрудов и других сокровищ из драгоценностей и живой плоти и не стали завидовать. Днем я заставил ее завязать волосы куском бархата, только маска-олень была видна. Она была спокойнее днем. Я сказал ей:

– Слушайся меня, и ты в безопасности. Ты нашла меня грубым, но попытайся что-нибудь выкинуть, и окажешься во власти других, еще менее любезных, чем я.

– Это в самом деле приятная мышь, – сказала она. Потом, когда мы выходили, она насмешливо позвала меня:

– Вазкор, Вазкор.

Я не смог заставить себя ударить ее. Я был опьянен ее телом и не хотел повредить его, и она знала это, уже чувствуя свою власть, она, моя рабыня. Я взял ее за плечи и поднял над землей.

– Я тут думал, сука. Может, ты права. Может быть, твой король Вазкор – ведь он был король, золотая маска – может быть, он во мне, как говорили

старики, когда упали на колени. Так вот. Зови меня этим именем. Я побью тебя, если ты будешь звать меня иначе. Я Вазкор. Как-нибудь я украду золотую маску и буду надевать ее, когда буду закупоривать тебя.

После этого она примолкла, так как была не менее противоречива, чем другие женщины.

Однако эта мысль укоренилась во мне. Если я напоминал их мертвого принца, именно его дух и направлял, должно быть, мою одержимость. Происшествия на скале не отступили в памяти, как сон, который положил им начало, но я говорил себе, что не стану раздумывать над ними. И у меня были другие проблемы, требовавшие раздумий.

Мужчины крарла встретили меня на рассвете приветственными криками, как они приветствовали бы вождя после воинственного налета. Когда они заметили, что я заполучил себе девку из городских палаток, они закричали еще громче. Я мог бы взять, что пожелаю, они не стали бы ворчать, по крайней мере в тот час, потому что я был героем, освободившим их. Позже они будут ненавидеть меня еще больше за то, что обязаны мне.

Я посадил Демиздор на лошадь. Хотя в крарлах мало женщин ездили верхом, моя женщина должна ехать верхом. Пусть она и рабыня, ее ценили в крепости.

Я не трогал ее с того первого раза. Она считала меня дикарем, псом, которого притягивал к ней сексуальный инстинкт, и я чувствовал, что она воображала, что благодаря этому она сможет вертеть мной. Поэтому я не прикасался к ней, хотя низ живота у меня сводило от желания. До этого я никогда не занимался дипломатией в отношениях с женщинами. Как мальчишка, потерявший голову от какой-то девчонки, которая не дается, я упражнялся в произнесении ее имени про себя, старясь добиться правильного звучания. Когда я предлагал ей еду и питье, она отворачивалась, как будто это было насилие, и она предпочитала, чтобы ею насильно овладели, чем насильно кормили. Я вспомнил мифы о сверхъестественных силах в городах и оставил ее в покое.

Ту ночь мы провели в горах. Нам не попалось свежей добычи, и мы пили, чубы заглушить голод. Я отнес ей чашу городского вина – в их палатках оно хранилось в бочках – но она ни за что не пила в моем присутствии. Я оставил ей чашу и, когда вернулся, обнаружил, что она осушена.

Я лежал рядом с ней для ее же безопасности, а также ради своей гордости. Воины раздули бы целую историю, если бы я взял девушку и не обслужил ее. Я спал плохо, споря с самим собой, то ли не трогать ее, то ли овладеть ею и кончить с этим.

Незадолго до рассвета я услышал, как она пошевелилась, и сказал себе, что поступил мудро, не давая себе заснуть. Я вспомнил кинжал, который она метнула в меня. Вскоре я различил ее силуэт на светлеющем небе. Она стояла на краю обрыва. На секунду я вообразил, что она собирается броситься со скалы так же, как городские мужи бросились на свои мечи.

Я напрягся, готовый прыгнуть и оттащить ее, и она сказала:

– Лежи спокойно, воин. Я недостаточно смела для этого. Не сегодня, по крайней мере.