Вблизи Софии
Шрифт:
Дора тоже спрашивала себя: почему здесь, на водохранилище, работают с таким напряжением и усердием? Неужели только ради хлеба? Нет, верно, есть что-то другое, что Траян часто пытался ей растолковать. Каждое слово, сказанное им в последнее время, приобретало для нее особое значение. «Бетонщик, который
Дора подошла к зеркалу, пригладила волосы, слегка подкрасила губы и вышла.
На улице она опять почувствовала себя неловко. Ей казалось, что все смотрят на нее, что она смешна в своем весеннем пальто. Только она одна разоделась и ничем не занята. Рабочие несли деревянную раму. Она отскочила в сторону, чтобы дать им дорогу. Грузовик, надсадно воя, пытался опрокинуть назад свой неуклюжий кузов. Девушки несли железные прутья. Дора отходила все дальше и дальше в сторону. Наконец ей удалось перейти дорогу.
У магазина стояли молодые женщины с хозяйственными сумками. У одной на руках был маленький ребенок. Говорили о детях: один начал два дня назад ходить, другой плакал всю ночь, у него прорезывался зуб. Все это рассказывалось со множеством подробностей. Каждая делилась общей или личной заботой и радостью. Только Дора одна чужая всем и всему. Легковая машина стояла на площади. Дора глядела на машину, на грузовики, которые выезжали из ворот, всматривалась. Ждала Траяна.
Старик, худой, с седыми усами, в штанах, перетянутых крест-накрест шнурами, подошел и сощурил на нее плохо видящие глаза:
— Вы не жена ли инженера Евтимова будете? Он сейчас уедет с главным инженером. Вот он там, напротив, в конторе. Велел мне найти вас и привести к нему.
Траян уезжает, как же так? Верно, старик чего-нибудь не понял. Устав от ожидания и беспокойства, она не поспевала даже за своим медленно шагавшим провожатым. Но вот Траян идет навстречу. Лицо его посвежело от солнца и ветра. Красив и молод, как прежде.
Он не обнял ее, но зато долго не выпускал ее руки, очевидно искренне обрадованный. Дора забыла, что так долго ждала его, что сердилась на него.
— Видишь, как я обещала, так и сделала — приехала неожиданно.
— Да, ты меня приятно удивила. Но я должен тебя огорчить: уезжаю сейчас.
— Куда?
— В Софию, вместе с главным инженером, в его машине. Едем еще за одним насосом. Только бы получить его! Нужно немедленно доставить сюда, а то получится большая неприятность. Не сердись на меня, Дора, и устраивайся. Светла и Таня позаботятся о тебе. Я вернусь уже завтра.
— Как же ты уедешь, Траян? Больше месяца не приезжал, а сейчас, когда я наконец здесь, ты…
— Я все понимаю, но ничего не в силах
Машина упорно сигналила.
— Я поеду с тобой. Жалею, что приехала.
— Об этом не может быть и речи. Завтра рано утром я буду здесь. А сейчас извини, должен спешить, потому что вода…
— Товарищ Евтимов, главный инженер ждет вас…
— Иду. До свидания, Дора, до завтра.
Значит, он спешит вернуться из-за воды, а о ней должны заботиться посторонние! Дора даже не успела сказать ему, что уедет в Софию на автобусе и даже не подумает больше приезжать сюда. Когда он вернется, ее уже не будет.
Она не дождалась, пока Траян сядет в машину, и побежала к домику Светлы, полная решимости немедленно уехать.
30
Неожиданно вернулась зима. Выпал мокрый снег, подул сильный ветер и превратил снежинки, облепившие тросы кабель-крана, в кусочки льда. Над бетонными блоками кружились крупные белые мухи. На рабочих площадках в беспорядке валялись доски и бревна. Но никто не убирал их. Лед за одну ночь сковал их, словно прибил к земле огромными гвоздями.
Строители шли быстро, не останавливались, даже чтобы словом перекинуться. Они опять подняли воротники, натянули ушанки и кепки до самых бровей.
Ветер свирепел, рвался через щели в кабину башенного крана. Таня туже подвязывала красный шерстяной платок. Пальцы ее окоченели, и она никак не могла сделать узел. Поверх поношенных брюк она надела брезентовые, но ветер надувал их, как баллон, и пронизывал ее до костей.
Девушка открыла окошко и посмотрела вниз. Двое рабочих стояли на площадке перед краном и кричали, чтоб она начинала. Из-за похолодания укладку бетона приостановили и занялись переноской бревен и камней.
Окошко хлопнуло от ветра, Таня отпрянула внутрь, потерла руки, чтоб согреть их, потом взялась за рычаг, но «челюсти» не раскрывались. Она схватилась за маневровую рукоятку и попыталась сдвинуть рычаг. «Челюсти» не двигались. Таня снова открыла окошко, но теперь уже взглянула вверх. Волосы от ветра выбились из-под косынки и перепутались. Придерживая их одной рукой, девушка озабоченно смотрела на стрелу. Трос в одном месте заело. Нужно добраться до самого верха стрелы и поправить его. Девушка вздохнула. «Ой, и почему я сейчас не дома, не с мамой?» — подумала она. Ей представилась маленькая теплая кухня, чайник на печке, а мать осторожно ступает, что-то ласково говорит ей.
В первый раз она не решилась одна подняться на стрелу, чтобы смазать ролики на конце. Позвала машиниста, который учил ее. А тот и говорит: «Ты уже умеешь. Полезай сама». Она полезла, но дыхание ее прерывалось на каждом шагу. Она стала насвистывать, чтобы придать себе смелости. Поднималась все медленнее, и чем выше была, тем ей казалось страшнее. Она подумала о тех, кому приходилось преодолевать большие трудности, о партизанах, о героях из прочитанных книг, — и устояла. Потом уже она забиралась туда чуть ли не каждую неделю. Поднимется она и сейчас, только вот очень холодно.