Вблизи Софии
Шрифт:
Стоян Загорев сидел в углу за карточным столиком и раскладывал пасьянс. Когда заканчивал, то нетерпеливо перевертывал карты, словно от результата пасьянса зависело будущее. В то же время он внимательно прислушивался к разговору, который происходил в другом конце комнаты.
— Ты должна убедить Траяна уехать скорей. Зачем им прислуживать?
— Кому прислуживать, мама?
— Тем, кто у власти. Не бери много вещей. И смотри, чтоб соседи не увидели, как ты выносишь чемоданы. Хоть суд и решил в вашу пользу, все равно вас из квартиры выселят. Вот тогда ты сама убедишься: все, что пишут в газетах, только пропаганда. Инженер Тошков понял, к чему все идет, и уже там
Дора на следующий день собиралась ехать на водохранилище. Она не стала звонить Траяну, боясь, как бы он не отговорил. В последнее время он не настаивал на ее приезде, видимо, ему было это безразлично. Она сама виновата, за столько времени он отвык от нее. Траян изменился. Но и она уже не прежняя. Дора тяготилась своей жизнью в городе, чувствовала, что настоящая жизнь проходит мимо, а она остается в стороне. За последние месяцы Дора мало встречалась с знакомыми, да они были все такими же. Они исходили ядом отрицания, не видели вокруг ничего хорошего. Без Траяна Дора не имела возможности встречаться с другими, новыми, деятельными людьми. Когда она видела Ольгу — а это бывало очень редко, — то словно попадала в другой мир, незнакомый и недоступный. К Ольге она относилась немного неприязненно. Ей казалось, что из-за нее уехал Траян, из-за нее между ними возникла отчужденность. Траян и в самом деле очень переменился. То он был восторженнее, чем раньше, то рассеян и раздражен. Его ничего не интересовало, кроме строительства. Ночью он вскакивал с постели, зажигал лампу, чертил что-то в блокноте и ворчал: «Мне не нужно было уезжать. Кто знает, что случится этой ночью в туннеле? Сейчас мы подошли к самой трудной породе». Иногда приезжал в субботу вечером, а в воскресенье рано утром уже опять был в дороге.
Дора не решалась поделиться с кем-нибудь своими тревогами. Ей только хотелось убедить родителей, что она по-настоящему рада, что едет, что увидит вблизи всех тех замечательных людей, о которых ей столько рассказывал Траян.
Юлька молчала и не упрекала ее, как это всегда случалось раньше в подобных случаях. Она сидела в кресле, поджав под себя ноги, и рассеянно листала какую-то книгу. В душе Юлька то соглашалась с сестрой, то находила, что в известном отношении права мать. Тетя Зорница прервала ход ее мыслей:
— Поезжай! Восхищайся! «Ударники», «отличники» — да они только и думают, как бы урвать побольше денег! Для того и придумали этот порядок. Представь себе, Фани, наша дворничиха носит нейлоновые чулки!..
— А что в этом плохого? — удивилась Дора.
— Как — что плохого? Пошла это я вчера купить чулки. Я не могу позволить себе такую роскошь — каждый день носить шелковые. Да и фильдеперсовые у меня одни. Я их, кстати, предпочитаю даже шелковым. Вот и сейчас в них, — она показала свои худые ноги. — Но я отвлеклась. В магазине были и простые чулки. Я спросила продавщицу, какие из них прочнее. А она мне, знаешь, что ответила? «Не знаю, я не ношу бумажных». Значит, я должна ходить в бумажных чулках, а она, продавщица и наша дворничиха, — в нейлоне!
— Ах, Зорница, — вздохнула Фани Загорова и посмотрела в зеркало над камином, — в этом ты не права: женщина работает, так пусть и покупает, что хочет.
— Пусть покупает! А мы с тобой будем ходить в заплатанных блузках и целыми днями распускать пуловеры?
— Кто хочет торговать своим старым барахлом, тот будет ходить в перевязанных пуловерах и бумажных чулках, — не сдержавшись, перебила ее Юлька, — а кто работает, будет одеваться в
Зорница ахнула:
— Ты посмотри! И маленькая туда же… Это она от Траяна и от Доры набирается. А может, и от вашей Ольги — вы ей все в рот глядите. Что эта инженерка ни скажет, все необыкновенно!
— Ты, Юлька, не обращай внимания, что Дора говорит, — вмешалась Фани Загорова.
Дора нервно перебила ее. Назревала ссора. Тогда подал голос из своего угла доктор Загоров:
— Не увлекайся, Дора. Я и Траяну говорил то же. Я не отрицаю прогресс. Нужно быть слепым, чтобы ничего не видеть. И я не верил, что за столь короткий срок можно будет сделать так много. Но по-моему ты идеализируешь людей. К сожалению, люди остались все те же — грубые эгоисты, завистливые, алчные. Человеческую природу сразу не переделаешь. Труд можно механизировать быстрее, чем за одно поколение, но изменить за тот же срок человеческую душу невозможно.
— Но я же изменилась, отец, — волновалась Дора, — я смотрю на жизнь уже другими глазами…
Мать с ужасом слушала ее.
— Что же, ты стала коммунисткой?
— Разве честные стремления могут быть только у коммунистов? Разве только они могут радоваться подъему нашей страны?
Фани Загорова покачала головой, скрестила руки на полной груди и вздохнула:
— Ты всегда была какая-то особенная. Да и Траян со своими безумными идеями сбил тебя с толку. В чем ты видишь прогресс? В том, что мы с твоим отцом остались в одной комнате?
Дора не любила спорить. Но за долгие месяцы одиночества в душе ее накопилось много неясного и невысказанного. Ей было тяжело оттого, что Траяну стало не о чем говорить с ней, что она не знает самых элементарных вещей из того, что составляет сейчас смысл его жизни. Она не решалась его спросить — он мог рассердиться, — какая разница между башенным и кабель-краном. И вообще, когда речь заходила о кранах, в ее воображении возникала водоразборная колонка. Но и разговоры о ситце и занавесках глубоко опротивели Доре.
— Когда я слушаю, что говорит Траян, и сравниваю с теми разговорами, что ведутся здесь…
Тетя Зорница не уловила иронии в словах Доры и подхватила:
— И правда, человек одичает от таких разговоров. Собрались четыре женщины, а о чем говорим? О стройках и кранах. Разве больше нет интересных тем? Предоставьте это мужчинам, взгляните лучше, как живут другие женщины, как следят за собой. Вчера я была в гостях и там встретила одну из новых — молодая женщина, очень следит за собой. Представьте, коммунистка, но интересуется модами и вопросами красоты. А посмотри, Фани, как живут американки. У нас вот лимонов нет, а то бы и мы такой же способ лечения применили. Мне дали рецепт. Когда привезут лимоны, сколько бы ни стоили, куплю. Значит, так: утром, как проснешься, режешь пополам лимон. Одну половинку трешь на мелкой терке и сейчас же, натощак, съедаешь и запиваешь стаканом холодной воды. А вечером — вторую половину. Да, и тоже с холодной водой. Вот почему они молоды и красивы. Чудесно!..
— А ты откуда знаешь? — насмешливо спросила Юлька.
— Все американки так делают.
— Ну да, если американки! — Юлька многозначительно покачала головой, едва удерживаясь от смеха. — Только знаешь, я на снимках видела и старых и некрасивых американок. Но те, наверно, не знают этого рецепта.
Зорница не заметила этого выпада. Взволнованная тем, что она еще слышала в гостях, она продолжала рассказывать:
— А в Белграде витрины просто чудо! И какие вещи — все что угодно! И все импортное!