Вчера
Шрифт:
Рубежи, которые должны были взять вооруженные пачками денег и десятками авосек наступающие, слабо обороняли охмелевшие от противоречивых просьб и требований мордатые продавцы и невыспавшиеся после вечерних обжимонов молоденькие продавщицы..
— Не беритесь нарезать сыр, если не умеете, — внушал девочке в белом халатике и такой же белоснежной косыночке грузный пенсионер. И девочка вытирала пот с лобика тыльной стороной ручки и принималась отрезать от другого куска.
Развязные парни, видимо, студенты, лезли без очереди
Не задержалось и приглашение к знакомству:
— Валяй с нами, чува, оттянемся на славу!
Ирина улыбнулась, прижимаясь к Сеньке, и отрицательно покачала головой:
— Опоздали, мальчики, я уже приглашена!
Убедившись, что она не одна и номер не проходит, парни тотчас забыли о ней и принялись толковать с продавщицей, никак не соглашающейся отпустить их вне очереди.
Ирине и Сеньке надо было купить много всяких мелочей, и они для начала осмотрели витрины, определиться, что, где и в каком отделе лежит.
Вот колбасы — более десятка сортов, и варёные, и копченые, ливерные и кровяные, жирные и так себе, опять же хлебцы… А вот копчёности — от простого приперчёного шпига до увесистых тамбовских окороков. Рядом, в соседнем прилавке громоздились головы и брусы сыров — и швейцарский, и голландский, и советский, и костромской, и степной, целые утёсы из всевозможных аппетитных желтых, оранжевых или тёмно–красных произведений сырной промышленности Советского Союза!
Рядом сквозь стекло холодильного прилавка сияли, как поляна майских одуванчиков, огромные двадцатикилограммовые кубы сливочного масла, груды маргариновых брикетов, горы баночек с майонезом, хреном, горчицей…
Всё это великолепие, если идти дальше по торговому залу, переходило в бесконечные штабеля консервных банок с рыбными и мясными консервами. Здесь можно было, старательно читая этикетки, стать незаурядным знатоком подводной фауны, таким, например, как известный гидробиолог и океанолог профессор Вениамин Богоров, дай бог ему здоровья! Язь, щука, налим, сом, ставрида, скумбрия, кефаль, пеламида, парусник, сайра, не говоря уже о пленительных жестянках со шпротами и сардинами, и не принимая во внимание простецкие банки сельди, салаки, трески, бычков и камбалы. И всё это в томате или в масле, бланшированное струёй горячего пара или обжаренное, в стеклянной таре или закатанное в металл.
Затрапезные, еле держащиеся на ногах старушки десятками банок хапали для своих вечно голодных внуков–сталеваров говяжью тушонку, мясной и печёночный паштет, почки в томатном соусе, бычки в томате и по–муравьиному тащили, задыхаясь от натуги, к домащним конурам на пятых этажах без лифта.
В отделе напитков Сенька и Ирина тоже поначалу растерялись и беспокойно переводили взгляды с одной батареи бутылок на соседнюю. Коньяки выдержанные и крепковыдержанные, марочные и рядовые, ром как кубинский, так и советский, разноообразное шампанское и его братья — славные виноградные вина — мускаты и мадеры, хересы и кагоры, портвейны и рислинги, всё, чего душа желает, а душа иногда желает и вишнёвки, и сливянки, короче, сладких наливок, а порой — настоек, а то и ликёру, предпочтительнее, шартрезу или «Бенедиктина»,
Подальше, в углу, в кондитерском отделе в прилавках и в открытой, не поощряемой Санэпидстанцией, выкладке высились горы тортов, пирожных и всяческой хитроумной выпечки. Сенька и Ирина быстро набрали столько всякой всячины, что у обоих руки оказались загруженными, а у Сеньки к тому же и все карманы пиджака и пальто набиты тяжёлыми бутылками.
— Придётся ещё несколько раз приходить! — Сокрушенно сказала Ирина, выходя за Сенькой на улицу, но лицо её выражало такую безмятежную радость, что прохожие завистливо покачивали головами.
— Да! Надо завтра всё докупить, а то через день–два полки вновь опустеют… И тогда до Нового года будем с картошки на макароны перебиваться… Хотя наши финансовые возможности не позволят нам особо резвиться. Но ведь меньше двух десятков гостей просто быть не может, придётся брать совета у мамулек…
Сенька перевёл Ирину через улицу, и они вновь вышли на Коммунистический, где им то и дело попадались взъехавшие на тротуар механические лестницы и машины техпомощи с телескопическими мачтами, на верхних площадках которых, как птицы, цепко ухватившись за стальные поручни, возились монтажники, подвешивая гирлянды разноцветных лампочек и различной иллюминации и укрепляя на стенах домов огромные портреты руководителей партии и правительства.
Предпраздничное оживление всё разгоралось и разгоралось, и Ирина и Сенька, отправляясь всякий раз в экспедицию по магазинам, отмечали всё новые и новые украшения на проспекте. К двум часам дня на площадь Свободы привезли огромный алюминиевого цвета макет ракеты и установили его с помощью мощного крана. Повсюду портреты Гагарина, Терешковой, товарища Хрущёва, членов Политбюро. Море алых флагов. Транспаранты с бодрящими надписями типа «Миру — мир!», «Победа коммунизма во всём мире неизбежна!», «Слава КПСС!»…
— Скоро уже полетим! — Уверил Ирину Сенька. — Вот увидишь, вслед за Юрой и Валей на орбиту полетят целые команды!.. А там и до Марса рукой подать…
Ирина счастливо прижмурила свои голубые глазищи:
— Я уже давно, с тех пор, как встретилась с тобой, ощущаю, что куда–то лечу. Странное и приятное чувство, словно с каждой минутой надо ожидать крутого поворота, а я, не сбавляя стремительной скорости, лечу, лечу, лечу… Что это?
— Наверное, ты влюблена, девочка, — схитрил Сенька, — но придумать не могу, в кого…
— Ни за что не догадаешься, в Светкиного Славочку, — расхохоталась Ирина, — косенький, очкастенький, миленький мальчик. И уже — папа…
Сенька внимательно посмотрел на неё и понял, до чего ж она стремится стать взрослой.
«Милая Иринка! Как я тебя люблю.» — Подумалось ему. — «Если бы мне завтра лететь на далекую планету, я бы назвал твоим именем космический корабль, я бы бережно пронёс твоё сладкое имя через холодное пространство, я бы вырубил его стометровыми буквами на скалах Марса, я бы, в конце концов, переименовал Венеру, чтобы увековечить тебя…»