Вчера

Зоин Олег

Он начал рыться в одежде. Куда–то трусы запропастились! Да вот же они…

— Сейчас, Вова, подожди малость. Две минуты, и я буду в полной боевой… — бросил он Глюеву, уже завязывавшему шнурки.

Серба лишь приблизительно представлял, что произойдёт вскоре. Это будет подобно авиационной катастрофе, которую Сенька полгода назад видел под станцией Мокрой, где упал «Ил-14», прорыв траншею метров так на двести в весеннем чавкающем чернозёме по колхозной зяблевой вспашке…

Мельком взглянул на часы, на его «Ракете» без двадцати пять, на Вовиной «Балтике» — без четверти, а согласно вылинявшему под частыми дождями и беспощадным солнцем объявлению, уже сколько

дней болтающемуся на входной двери цокольного этажа, «цеховое, отчетно–выборное, профсоюзное, собрание аглоцеха, састоится 25 августа, в красном уголке, цеха в 17.00».

Дальше в объявлении внушалось, что явка всех рабочих, свободных от работы, строго обязательна. Сочинял его цеховой специалист по рекламе дармоед Минченко.

Правда, несчастное сказуемое Сенька исправил синими чернилами, а вот запятые так и остались, отковыривая слово от слова. Ну да дьявол с ними!

Вслед за Вовой Глюевым Серба вышел на третий этаж в красный уголок, приютившийся в жаркой низкой комнате, по соседству с агломашиной. Горячее дыхание пропекаемого агломерата доносилось и сюда, а через открытую дверь можно было зайти в спекательное отделение, пройти мимо оранжевого, движущегося на широченной ленте, раскалённого «пирога». Равномерно перемешанная на шестом этаже в смесительном барабане, шихтовая смесь, составленная из пылевидных, раздробленных на–нет боксита, антрацита и возврата, через дозатор насыпается на колосники транспортёрной ленты. Мощный эксгаустер просасывает воздух сквозь слой шихты, создавая тягу, а поданный сверху из форсунок газ поджигается и уже горящим пламенем просасывается через всю толщу медленно движущейся на ленте массы. Антрацит, входящий в состав «теста», обугливается, и «пирог» спекается, а дойдя до места, где лента загибается вниз, обламывается огненными кусками в приёмный бункер, а уже оттуда, просеяв мелочь, называемую возвратом, через контрольные колосники, подаётся другим транспортёром в думпкары, которые запыхавшийся паровозик оттаскивает на товарный двор. Такая вот нехитрая технология.

В этом царстве грохочущего пламени и шипящих газовых форсунок суетился сменщик Глюева, агломератчик высокого «спортивного» класса Гущин. Когда в спекательное заглянули Глюев и Серба, Гущин, уставившийся было до того в циферблат автомата, ведающего подачей газа, и одновременно что–то вопивший изо всех сил в телефон, махнул им свободной рукой, дескать, подождите, антихристы, пока договорю.

_ Эх, жаль, самому не придётся поглазеть на президиум! — Сверкнув неправдоподобно белыми зубами поперёк замызганного лица, прокричал Гущин, когда Сенька с Глюевым подошли поближе. — Но ничего не попишешь, разве его, кабана ненасытного, накормишь? Не бросишь ведь! — Махнул Гущин в сторону арбузно–алого прямоугольника агломерата.

— Не беспокойся, батя, постараемся и сами всё выложить, — заверил его Глюев и потащил Сеньку в красный уголок.

Народу там уже набилось порядочно, и жара висела неимоверная. Маленький тщедушный вентилятор подхалимски обвевал стол ещё не родившегося президиума, на котором ухмыляющийся вечно счастливый Минченко оправлял кумачовую скатёртку, а Маша, та что из дозировки, подталкивала его нетерпеливо локтём, — поторапливайся, мол. Она, как младенца, держала в руках графин с водой и гранёный стакан, готовясь водрузить их на столе. Через графин она, балуясь, глядела в зал, и лица собранцев, преломляясь сквозь воду, смешно расплывались.

Чуток

в стороне, в тени несуразного, вечно не политого и удобренного окурками фикуса сидел с папкой, в которой уютно дремал отчёт о проделанной работе, неосвобождённый предместкома Цовик.

Все, а всех набралось человек сорок, нещадно курили, а горстка женщин сидела в первом ряду и утирала потные лица платочками. О предстоящем собрании никто не говорил, как обычно, что оно нарушило ему неотложное дело, хотя, если подумать, каждый мог бы, как не раз и не два бывало, улизнуть от скучных дебатов.

Бригадир дробильщиков Крохмаль из–за собрания опоздал на рабочий поезд до Синельникова. Серба и Глюев не прочь бы на Днепр смотаться — до темна можно ещё как наплаваться и напляжиться! У Нади вечером свидание с рыжим сержантом, а ещё до этого обязательно погладить юбку, для чего достать в общежитии утюг, а до утюга невредно бы девочке и в столовую забежать. Вообще, собравшиеся в красном уголке — убеждённые враги нудных заседаловок.

Таков уж аглоцех, вернее, коллектив славного горячего цеха, одним словом, тяжёлый коллективчик. И оно понятно. Многие сюда поустраивались после отсидки в высоких широтах, другие пришли за неимением никакой порядочной специальности от некуда деться, третьи — не подозревая, куда идут.

Так что хотя Сенька всего третий месяц в цехе, а уже вроде бы как старожил, — братва здесь особенно не задерживается.

Однако Серба попал в аглоцех по самостоятельной причине, — как он обычно объяснял, из любопытства. Много читал о чудесах автоматизации на заводах тяжёлой промышленности, и вот потянуло, как кота на сметанку. Правда, были у него и другие причины, о которых он скромно умалчивал.

— Давай, начинай! — Запускает петуха дробильщик Евстафьев, тёзка Глюева, тоже Вовка. — Хватит шланги продувать!..

Из первого ряда, там, где женщины, так сказать, из «правительственной ложи», строго обернулись на него наши руководящие товарищи, — Пётр Прохорович Петлюк, как начальник цеха, и гость собрания — предзавкома. Там же толкуют о чём–то розовый от волнения Цовик и цеховой парторг Краминов, сухопарый и по–военному подтянутый.

То ли от нашего глухого ропота, то ли по указанию начальства, однако, в конце–концов, Соломон Цовик грузно проходит за стол, осторожно неся тоненькую папочку с отчётом и, зачем–то заглянув в неё, объявляет собрание открытым.

— Ну, что сказать, товарищи?! Всего у нас на отчётный момент 67 членов профсоюза, присутствует 45, собрание правомочное…

Против продолжения работы никто не высказался, но всё же голоснули для проформы. Потом оратор принялся бодро сыпать цифрами — процентами перевыполнения и роста, сравнениями с прошлым и позапрошлым периодами. Чувствовался опытный, математически крепко подкованный инженер, рыцарь логарифмической линейки, но, судя по остановкам и тому, как он тяжко, словно чугунные болванки, ворочал глыбы слов «экспериментирование» и «интенсификация», оказался далеко не Цицерон.

— За отчётный период поступило на работу в цех 106 человек, уволилось 123, в настоящее время в четырёх производственных сменах трудятся 87 человек вместо 128 по штатному расписанию, так что постепенно мы теряем людей, не удалось справиться с нехваткой рабочей силы и текучкой, наоборот…

В то же время, товарищи, местком распределил среди лучших рабочих восемь путёвок в санатории, 22 — в дома отдыха и 81 — пионерлагеря. Из них 77,7 % по сниженной стоимости, а 11,1 % — бесплатных полностью за счёт профсоюза…