Вчера
Шрифт:
— Держись! — Посоветовал, устраивая тощий зад, парторг, за ним прилепился и Сенька. Отзываясь на резкий взрык пускача, мотоцикл простуженно чихнул, взревел, и мужики понеслись по заводу, обгоняя идущих со смены.
— В помощнички записался–а–а? — Крикнул с боковой аллейки Евстафьев.
Ничего не разобрав, Серба успел помахать ему рукой. Притормозив у ворот, чтобы показать охране пропуска, мотоциклисты в миг проскочили пригородом, вырвались на простор Жилмассива и понеслись в типографию. слегка опаздывая, поскольку начало
— Вы же раньше слесарем работали, говорят, — подковырнул Серба, но тотчас раскаялся, когда увидел потное, запачканное смазкой лицо Краминова, когда тот беспомощно взглянул на Семёна.
— Слесарничал, конечно, факт, но по другому профилю, а тут с зажиганием что–то. Всё не минуты в книжку, как след, заглянуть. А ты тоже не шурупаешь по мотоделу?
— Тоже!.. Ну что мы прогавили собрание, это точно, но вот катить его, гада, через весь город, — удовольствия мало…
— Сам, не беспокойся, — с кротостью настоящего мотоциклиста ответил Краминов, — пошли!
Но Серба опередил его, так как стало стыдно за своё хамство. Не из жалости к Краминову, и не из подхалимских соображений, как поступил бы в подобном случае дармоед Минченко, а из интуитивного чутья, что Краминов «свой», работяга, что он ещё не успел закостенеть в бюрократизме и поэтому достоин, чтобы к нему относились пока что на равных. Когда Краминов собрал и уложил инструмент в брезентовую сумку, притороченную к заднему сидению, Семён тронул «ИЖ» с места.
— Всё–таки, двое — не то, что один, скорее для самого себя, чем для Краминова, шедшего рядом, отрешённо сказал Серба, смущённый тем, что две распатланные девицы, попавшиеся им навстречу на тротуаре, осмеяли его.
— А что, Евсеевич, правду болтают, будто Петлюка жена бросила? Вроде к предзавкому ушла…
— Кто болтает, у того и спроси… А от кого слыхал?..
— Да есть люди…
— Как тебе сказать, Серба… Море житейское — море бурное. Другой раз так поразбросает, — совсем друг друга из виду теряем…
— Но бывает, что и лбами сталкивает?
— Ещё как! Себя и руководство цеха имеешь ввиду?
Серба помедлил с ответом, потому что как раз намеревался свернуть к типографии, а поперечный поток транспорта шёл так плотно, что некуда было вклиниться, и, кроме того, сзади то и дело обходили их «Волги», поворачивающие тоже направо. Наконец, они юркнули за красным, как варёный рак, «Москвичом», и дальше
— Евсеевич! Интересно всё же устроены люди. Вот вы, например. Идём мы сейчас с вами, мирно беседуем, а завтра, глядишь, или, послезавтра вы при случае ввернёте, что разлагатель Серба, дезорганизатор Серба, дескать, нежелательный для цеха бродильный элемент… Не пойму я, где, в чём ваша вера? Вы же коммунист и могли бы быть пообъективнее…
— Моя вера, дорогой, в дисциплине, — борясь с одышкой, вымучивал каждое слово Краминов, — затем и начальство, чтобы ему подчиняться, а ты целый бунт устроил… Рабочие, глядя на тебя, с Петлюком перестали здороваться. Разве это дело?!
— Но я ведь не против дисциплины, я против безобразий, которые, считаю, надо искоренять любыми способами. И то, что на мне свет клином сошёлся для вас, так только потому, что языкастый, беспокою ваши светлости, от лени и чада управленческого пробуждать пытаюсь…
— Нет, Серба, нет и нет! Что ты умный парень, я сразу приметил, но не туда глядишь. Во–первых, не надо на старших накидываться. Они этого не любят. Во–вторых, не всё сразу. И вентиляторы поставим, и душ на шестом этаже отремонтируем…
— Да не в душе дело, Евсеевич, дело — в душе!.. Я уже месяц бегаю и согласен ещё три голым мимо петлюковского кабинета с шестого на третий этаж скакать, но нельзя жить вполправды. Можно здорово поскользнуться. Вот вы скажите честно, как по теории должен говорить коммунист, что вы лично имеете от махинаций с фондом зарплаты?
— Не оскорбляй!
— И не подумаю! Хочу знать правду, до последнего слова. Вы на этом тоже подживаетесь или не разобрались, что и как?..
— Ну вот что, парень, я верю Петру Прохоровичу и буду поддерживать его, пока веру мою не опровергнут факты. Но думаю, что этому не бывать!..
— Вы участвовали в комиссии, которая пришила мне клевету, меня не вызвали даже, пусть, но сами–то вы за документы хоть брались или нет?
— Нет, зачем это? Что нет, то нет. Я в бумажках ихних не кумэкаю. Бухгалтерше поверили, что в ведомостях ажур.
— И напрасно, Евсеевич. Факты обычно прячутся в документах. Вы ж год назад ещё в слесарке за верстаком стояли, а теперь своему брату, рабочему, не верите…
Краминов молчал, с трудом толкая упрямый мотоцикл. Потом спросил, досадливо сплёвывая и тяжело налегая на «ИЖ» а, готовый от усталости бросить технику посреди улицы:
— Теперь ты мне скажи, Серба, но только тоже не бреши…
— Ну?!
— Письмо писали в «Правду»?
— А кто это спрашивает, вы или Петлюк?
— Ну и хитёр! И в привычках нет моих, запомни, такого, о чём ты подумал. Я партии служу, а не Петлюку. И если бы я знал, что ты прав, я, не колеблясь, поддержал бы твоё выступление. А так ты просто нарушаешь трудовую дисциплину.