Вчера
Шрифт:
Хотя лето вроде ещё не совсем обессилело, но погода к вечеру испортилась и получилась не совсем гостеприимная — пасмурно и прохладно, с настойчивым северным ветром. Еще не так мерзопакостно, как будет в октябре, но тем не менее солнце в любой момент могут закрыть облака и окатит ливнем или попугает градом.
Так вот, погуляв по бесконечным этажам и переходам высотки, трио вышло на свежий воздух, и ребята устало пошли к троллейбусной остановке, чтобы продолжить прогулку по Москве.
Неожиданно их окликнул
В четвёртом часу Нина попрощалась с ребятами и уехала в свою «Чайку» отбывать вечернюю смену, где продолжала работать кассиром.
Каким–то образом оказались в забегаловке около кинотеатра «Великан», что напротив входа в Парк Горького. Взяли по порции пельменей и бутылку «Московской» за грабительскую буфетную цену в 4–20 (в магазине — 2–87). Только налили понемногу, как вдруг где–то поблизости раздался ехидный голосок. Боже мой, да это же Решоткин:
— Какой, однако, эгоизм, господа!
Оглянулись и увидели, что старик Валька сидит и скучает в одиночестве через два столика от них. Перед ним стоит початая бутылка коньяка и мясное блюдо типа азу по–татарски или беф–строганова. Естественно, что мужики тут же объединили свои усилия. После того, как они оприходовали ещё и бутылку тошнотворной апельсиновой настойки, их потянуло на свежий воздух. Лишь Ёня был трезв как стёклышко, потому что попасть на глаза патрулю в Москве врагу не пожелаешь. Да, в принципе, он и по жизни практически в рот не брал. Что есть хорошо…
Разумеется, не сговариваясь, попёрлись в родной парк. Вошли через левый боковой вход и поплелись, разминая молодые члены, вдоль знаменитых прудов. В пруды уже какой–то руководящий дурак велел регулярно напускать воды, чтобы трудовой народ брал, значит, лодочки и катался туда–сюда в свое удовольствие. Лодки, правда, уже убрали на плановый ремонт да и пасмурная ветреная погода сегодня не располагала пока к катанью, так что отдыхающие просто прохаживались у кромки воды, ведя глубокомысленные беседы, на редких скамейках сидели, тесно обнявшись, влюблённые парочки.
Друзья представляли собой трёхголового, скверно пахнущего тяни–толкая, который без всякой светлой цели брёл вдоль прудов под товарищеским присмотром подтянутого загорелого сержанта. Однако, в конце концов, удалось повернуть обратно. Вот и последний перед выходом пруд, но у Решоткина мелькнула идея.
— Господа офицеры! Я предлагаю заработать на погоны. Кто сходит до середины пруда и непременно обратно, тому достанется завтра на опохмел две бутылки. Кто, простите, забздит, сам ставит товарищам отступное… Могу не настаивать только в отношении Сенькиного товарища, служба дело святое, да к тому же ещё проездом…
Сенька с Олежкой не успели продумать условия пари, как Валька тут же, не оглядываясь, вошёл в воду и пошёл, и пошёл, гоня смолисто–чёрную грязную волну.
В этих прудах в принципе утонуть нельзя, везде
Семён не мог поступить иначе. Вода была не то, чтобы холодная, а какая–то обжигающая. Он медленно шёл, ощупывая дно и моля судьбу, чтобы не попалась какая–нибудь ямища, что с его способностями к плаванию было бы равносильно самоубийству.
Дойдя, наконец, до середины, он также присел два раза и по возможности быстро побрёл на берег. Там уже сгрудилось с полсотни болельщиков.
Сенька снял и бросил в траву пиджачок, рубашку, туфли и штаны, ободряюще кривой обезьяньей улыбкой пьяного гражданина ухмыльнулся ошарашенно качавшему головой Ёне, и последовал примеру бравого офицера Вальки, отжимая воду и отбрасывая с вещей натуральную тину…
— Во-о, дают! — простудно пробасил с плохо скрываемой завистью какой–то скверно выбритый гегемон. Семён с Валентином стали помогать друг другу выкручивать барахло и растирать спины.
Олежка Горбуновский был в очень неплохом шерстяном костюме, недавно купленном ему папой–генералом. Он попросил поэтому разрешить ему снять и тем спасти хотя бы пиджак. Коллеги пошли навстречу и разрешили ему облегченный вариант, но, естественно, хотя бы за половинный штраф, то есть за бутылку.
Когда Горбуновский, отплевываясь, выходил из пруда, какая–то сердобольная старушка сказала им тихонько:
— Ребятки, а ведь за милицией–то уже послали!..
Ёня не знал, что и предпринять. Надо срочно уходить, потому что назревала крупная неприятность. Попытался воззвать к остаткам совести будущих законников:
— Сень, ты возьми себя в руки и давай народ отсюда уводить, а то ведь недолго и в милицию попасть!..
Нарваться на привод в родное парковое 17-е отделение, где их группа дежурила по линии «Бригадмила», хохмачам очень не хотелось. Поэтому они, скомкав нелегкую процедуру одевания, кое–как натянули мокрые тряпки и неожиданно бодро пошли к выходу. На их счастье, тут же подвалил родной 26-й трамвай, на последней площадке которого правоведы и направились в Черёмушки.
С них текла неотжатая грязь. Волосы торчали гнусными космами. Народ стоял плотно, безрезультатно пытаясь отстраниться от мокрых красавцев. Под ними натекли лужицы грязной воды. Внезапно с передней площадки, унюхав беспорядок, к чудакам стал проталкиваться мильтон. Но герои это дело вовремя усекли и, не сговариваясь, стали косить под иностранцев, которых уже тогда в Москве было до черта.
Ребята стали живо обмениваться разговором, состоящим из идиотского набора английских, немецких, латинских и прочих хаотично выплывавших в их воспаленных мозгах замысловатых слов, при этом нервно смеясь.