Вчера
Шрифт:
Что такое вообще военная служба? Начал вспоминать, что я в принципе знаю из этой оперы. Единственный источник хоть какой–то информации — 1941–43 годы. Война. Но вспоминались лишь какие–то мимолётные фрагменты сцен, разговоров, наблюдений.
Когда в сентябре 43-го в хутор вошли наши, жизнь, до того замершая в неопределённости оккупации, закипела. В нашей хате расположился взвод полковой связи и над крышей на двух шестах струной повисла антенна.
В садочке между самой развесистой вишней и
Пока взвод связи обустраивался на новом месте, Бабуля так строго пасла меня, что никак было не вырваться, разве что за руку, как маленького, не держала.
Светёлку занял командир взвода и смешная девушка в гимнастёрке, таких же хэбэшных бриджах при хромовых сапогах и с невиданными наушниками на голове. Командир и связистка непрерывно сидели у рации, что–то слушали, записывая, и кричали в ответ… К ним непрестанно забегали бойцы, о чём–то говорили, зачем–то то и дело переходя на крик, иной раз с неупотребляемым на хуторе матом.
Бабуля выпросила у гостей для меня право спать в моём закутку за грубой, поэтому я там и околачивался после обеда, прислушиваясь и приглядываясь к оперативной работе связистов.
Когда стемнело, дедушка с бабулей стали основательнее чем обычно, собирать на стол в кухоньке, чтобы вроде как пригостить и связистов. Бабушка отварила в большом казанке полведра картошечки, достала из погреба свежего засола огурчиков–помидорчиков, подоила Астру, угромоздив на приставленном к столу ящике глэчик с парным молоком, а дед нарезал кусками вместо хлеба густо сваренную мамалыгу.
Связисты, командир взвода лейтенант Долгих Евгений и его радистка, оказавшаяся, если без наушников, милой девушкой Таней и нас трое, с грехом пополам расселись у стола. Освободители тоже не остались в долгу, а открыли большую банку американской тушёнки, лейтенант выглянул во двор и чего–то крикнул ужинавшим под грушей бойцам. Один из них сбегал к полевой кухне, замаскированной в садике у Шаповалов, и принёс полведра ароматной пшённой каши.
Каганец из 37-миллиметровой снарядной гильзы давал ровно столько света, чтобы не пронести ложку мимо рта. Всё было необычайно вкусным да и отсутствием аппетита никто из нас, похоже, не страдал.
— Так и когда же войне конец? — Спросил деда, пользуясь случаем поговорить со знающими людьми.
— Скоро, дедка, уже немного осталось. Как Берлин возьмём, так и точка будет. На лбу у Гитлера, — смеясь, успокоил дедушку лейтенант…
После ужина народ засобирался спать. Лейтенанту Евгению досталась бабыдедова кровать в светёлке, а Таня ушла к соседям Панасенкам, где расположился медвзвод, там с медсёстрами ей было сподручнее. Дедушка с бабушкой, кряхтя, потому что сто лет не лазили, залезли на печь, что в кухне, а я, понятно, притаился за грубой в светёлке. День был так плотно набит интереснейшими событиями, что я уснул,
Утром бабушкина строгость ослабела, и я получил возможность обследовать двор, садик и огород насчёт расположившихся и у нас и в соседних дворах солдат Советской Армии — освободительницы.
Почти в каждом дворе в палисадничке или садике угадывались громады машин и танков. По сельской улице, вздымая тучи пыли и распугивая клушек с цыплятами, гремели «Студебеккеры» с пушками на прицепе, полевые кухни, «ЗИС-5» нагруженные доверху добротными ящиками с боеприпасами.
Я несмело подошёл к «Студебеккеру», спрятанному в нашем садике. Машина источала волшебный, редко встречаемый мною ранее, аромат бензина и моторного масла. Кузов машины, оборудованный фанерной будкой, представлял собой настоящий дом на колёсах.
Задняя дверь кузова была открыта и в проёме сидел боец, вольготно свесив наружу ноги в сумасшедше начищенных кирзовых сапогах. Он улыбнулся мне, подморгнув левым глазом, и кивнул головой в смысле «Подойди поближе!» Я сделал робкий шажок вперёд.
— Не робей, паря, — сказал боец, продолжая набивать пулемётную ленту патронами.
— На вот, понюхай! — зачем–то предложил он мне и протянул пару соломенного цвета патронов.
Я осторожно понюхал патроны и аккуратно отдал их бойцу. Запах меди, хотя и слабый, чувствовался отчётливо. Такого запаха я раньше не встречал.
— А теперь понюхай и посмотри вот эти, — продолжал просвещать меня красноармеец, передавая пару вроде таких же патронов, но уже более сильного, красно–морковного цвета. Я удивился, понюхав, что и запах у них был несколько другой, более металлический.
— Так вот запомни, пригодится в жизни, гильзы первых патронов сделаны из нашей, советской меди, а те, что я давал второй раз, из американской, союзнической. Вроде ничем, кроме запаха и цвета не отличаются, а всё–таки, приятно, что Америка нам помогает. Тебя как зовут, мужик?
— Сенька, — ответил я почти неслышно.
— Ага, Симеон, значит. Знатное имя. А меня попроще зовут — Андреем.
Он легко спрыгнул на землю и протянул мне огромную, твёрдую как дубовая кухонная доска в бабушкином посудном закутке, ладонь. Моя лягушачья лапка утонула в тёплой несгибаемой ладони.
— Значит, так, Симеон, приходи после обеда, я тебя научу из пулемёта стрелять, пригодится в жизни… — сказал дядя Андрей, улыбаясь.
Под вечер, загнавши Астру, пасшуюся на привязи у нашего огорода вдоль Чавки, я опять приблизился к «Студебеккеру» связистов. Дядя Андрей увидел меня через открытую дверь кузова и приветственно махнул рукой.
Отложивши бобину, на которую отматывал телефонный кабель с огромной катушки, стоящей на полу кузова, он потёр–потряс ладонь о ладонь, как бы стряхивая пыль, и спрыгнул на землю.