Вдова

Парыгина Наталья Деомидовна

— Дома за ночь наговоритесь, — сказала Ахмету, — пойдем, вальсок потанцуем.

Маруська и руки протянула, ожидая, что Ахмет с готовностью шагнет ей навстречу. Но Ахмет замотал головой.

— Я — с Анютой.

Маруська разозлилась, буркнула про себя что-то, но как ни бурчи, а в глупом положении оказалась она сама.

Даша танцевала со Степаном Годуновым. Степан был в белой рубахе, кепка сдвинута набекрень, в улыбке открыты крупные зубы со щербатинкой. Степан крепко обнимал Дашу за пояс, близко глядел ей в лицо. Ноги у Даши заплетались — и танец был новый,

и площадку плотники сколотили не шибко ровную.

— В степь пойдем после танцев?

Годунов каждый вечер говорил одно и то же. И Даша отвечала ему одинаково.

— Нет, не пойдем...

— Боишься меня...

— Не боюсь. Незачем ночью в степь.

— Ночью в степи красота.

Даша вздохнула. Это правда... Красота. Да не с ним она ночными красотами любовалась. И впредь не с ним будет. Есть с кем. Василий ждет...

— Со мной пойдем, Степа, — без стеснения зовет Марфа, надвигаясь на Годунова грудью. — Обниму — приласкаю и платы не спрошу.

— Да ну тебя...

— Дурни вы все, парни, — презрительно говорит Марфа. — Если у девки лицо рябое — нос воротите. А у другой всю душу черви проточили — вам ничего, люба и без души. Не пойдешь, что ли?

— Нет, — отступая от настырной Марфы, говорит Годунов.

— Другой пойдет, — без сожаления отвертывается Марфа.

В темноте незаметно подошел к танцевальной площадке Борис Андреевич Мусатов, сел в стороне, куда не доставал свет от протянутых над площадкой лампочек, на штабель досок. Курил, глядел на танцующих, вспоминая другие, студенческие вечера и чувствуя себя немного одиноким. Натанцевавшись вволю, молодежь собьется в тесный кружок и станет петь. Мусатов любил песни и каждый вечер терпеливо ждал их.

Чаще всего вечерний концерт начинался песней про паровоз, у которого в коммуне остановка, либо про Сеньку и про кирпичики.

Вот за Сеньку-то, за кирпичики

Полюбила я этот завод...

Лампочки над пятачком погасли — во мраке лучше поется. Да и мрак-то не больно густ, луна на небо вышла — самое подходящее освещение. И не темно, а не все разглядишь. Неприметно в полумраке, что рука комсомольского секретаря Наума Нечаева лежит на Ольгиных плечах. Не угадаешь, на кого смотрит, не отводя глаз, Степан Годунов. Не поймешь, о чем грустят, обнявшись, Люба Астахова и Алена. Фрося примостилась тут же, возле сестры, и тоненько подтягивает про кирпичики.

А потом заводит Дора другую песню про любовь, давнюю-давнюю, которую еще бабушки певали молодыми и, может, внуки будут петь. Луна прикрылась облаком, как невеста фатой. Что за ночь... Что за песня... Заглянуть бы в жизнь вперед на годок. На десять лет. На двадцать. Что там? Кому счастье? Кому печаль?

Собрания строителей проводились в столовой. Скоро клуб под крышу подведут, тогда уж в клубе можно будет собираться. Столы на крестовинах к стенке сдвинуты, скамейки расставлены рядами. Скамеек не хватает — строители сидят на подоконниках, стоят вдоль стен. Окна раскрыты настежь, но запах вареной капусты и подгорелого лука не совсем

выветрился из помещения.

Вопрос одни: об ударном месячнике на стройке. Наступило лето — страдная пора. Не только на полях страдная — и на стройке тоже.

Выступали строители, при народе высказывали свои обязательства. Давать на бетономешалке двести замесов при норме сто шестьдесят... Укладывать тысячу кирпичей при норме семьсот... Каждому приобрести билеты земляного займа...

Дора Медведева выступила. «На подноске кирпичей женщины нашей бригады будут работать наравне с мужчинами»... От имени бригады выступила. Спрашивала до собрания девчат: «Не уступим в работе мужчинам?» «Не уступим», — сказали девчата. Слова ее записали в протокол, намертво закрепили на бумаге.

Долго шло собрание. Устали все. Махорочный дым мешался с запахом прелой капусты. Расходиться пора.

— Остается один вопрос, — резко, с приметным акцентом объявил Ахмет Садыков, которому сегодня выпала честь быть председателем на собрании. — Разное. Кто хочет, тот пусть скажет. Есть желатели?

Стояла тишина, и председатель постройкома, сидевший в президиуме рядом с Ахметом, хотел уже шепнуть ему, чтоб закрывал собрание, как вдруг резкий женский голос крикнул из середины зала:

— Есть.

И тут же поднялась со скамейки Анфиса Уткина, худая и бледная, с жидкими волосами, в узелок забранными на затылке.

— Чтобы работа на стройке была ударной, надо гнать социально опасный элемент.

— Говори, — сказал Садыков, — кто социальный элемент.

— Я и говорю, — продолжала Анфиса своим резким голосом. — На стройку пробираются не только кулаки и подкулачники, а работает здесь и даже получает ударную карточку помещицкий сын.

Строители оживились, старые скамейки заскрипели, послышались шепотки. Мало кто из присутствующих видел в глаза живого помещика. А помещицкий сын, ставший на стройке ударником, — о таком слышали в первый раз.

— Пусть назовет, — тихо подсказал Ахмету председатель постройкома.

— Назови, — потребовал Ахмет.

— И назову, — с угрозой рубанула Анфиса. — Мы в соседних деревнях жили, и все знают, что он — помещицкий сын. А фамилия его Григорий Спирин.

— Григорий?

— Спирин-то — помещик?

Улыбки замелькали на лицах.

— Смеетесь? — крикнула Анфиса. — А вы его самого спросите. Пусть он скажет, кто его отец.

Стало тихо. Ахмет оглядел собрание, отыскивая Григория Спирина. Но Григорий сам сделал шаг вперед от стенки, где стоял вместе с товарищами.

На помещика, нарисованного в хрестоматии для четвертого класса, Григорий Спирин нисколько не походил. Было ему на вид лет сорок, худ, волосы после стрижки под машинку отросли неровными мысиками.

— Правда, что твой папа — помещик? — спросил Ахмет.

Терзая обеими руками кепку и глядя в пол, Спирин обреченно кивнул:

— Правда.

Ответ его растворился в тишине, ошеломив строителей. Вот тебе и Григорий Спирин!

Председатель постройкома на этот раз не стал суфлировать Ахмету — сам обратился к Спирину.