Вечерня
Шрифт:
Я дождалась, когда она ушла. Она прошла через церковь, я думаю, ей не хотелось, чтобы кто-нибудь видел, как она выходила из дома. Я по-прежнему сидела на скамье со спинкой подле алтаря. И молилась. Прошло, может, полчаса, может, сорок минут, не знаю, она простучала своими высокими каблуками по ризнице, высокая и красивая, торопливая дробь каблучков, улыбка на лице — она еще улыбалась! Я наблюдала за ней, различила полоску ее трусиков под желтой юбкой, я обратила свой взор к Иисусу, висящему на кресте, и увидела его печальные глаза, помните, какие у него печальные
Я не собиралась убивать его!
Я только хотела спросить его, зачем он предает не только Бога, но и меня тоже, да, потому что я верила ему, я думала, что мы — друзья, я думала, что мы могли делиться друг с другом такими вещами, как ни с кем другим, разве я не говорила такого в кабине для исповеди, разве я не рассказывала такие вещи, которыми ни с кем бы на свете не поделилась, даже с Алексис! Вот что я хотела сделать! Только спросить его, как он мог сделать такую вещь. Ведь он же священник, а ведет себя как... как... я только хотела высказать это ему.
Он сидел у себя в доме один, за столом, времени было, не помню, без нескольких минут семь, может, без десяти семь. Он взглянул на меня, когда я вошла, улыбнулся и сказал: «Ты пришла за чеком, да?» Что-то наподобие этого. А я сказала: «Да, отец Майкл», и он дал мне этот чек, я положила его в кошелек и я... я... ждала там, потому что не знала, как начать, а он спросил: «Что случилось, Глория?» И я сказала: «Святой отец, я видела вас и ту женщину». Он удивился: «Какую женщину, Глория?» А я ответила: «Блондинку, отец Майкл, ту, которая бывала здесь и раньше». Он посмотрел мне в глаза и сказал: «Не понимаю, о чем ты говоришь, Глория!» Я сказала: «Отец Майкл, почему вы делаете это? Ведь это грех!» А он снова посмотрел мне в глаза и сказал: «Ты ошибаешься, Глория, пожалуйста, уходи!»
И я вышла из канцелярии.
Не знаю, зачем я взяла нож на кухне.
В это время миссис Хеннесси там не было, не знаю, куда она отлучилась.
На плите что-то готовилось.
В кухне стоял приятный запах.
Я взяла нож и...
И вернулась в дом, чтоб найти его, но его там не было.
Это меня...
Не знаю, почему, но это меня разозлило. Ведь я не собиралась причинять ему зла, так зачем же он прятался от меня? А потом я... я услышала его в саду... он прохаживался по саду, и я пошла к двери, солнце начинало садиться, небо было красным, как кровь, и я догадалась, что он молился, и сразу же ощутила лицемерие его мольбы к Господу, лживость всего...
И я ударила его.
Не помню, сколько раз.
Да простит меня Господь!
Потом я... я ушла... мне надо было избавиться от ножа, понимаете. На моей одежде и на руках не было крови... не должно было быть много крови. Вся его спина была в крови, и весь нож — в крови, но на мне — ни капли. Я бы не смогла выйти на улицу с...
Я вернулась в дом...
Миссис Хеннесси не видела меня, она была на кухне...
Все
Я бросилась в офис...
Вытащила нижний ящик стола и бросила нож внутрь стола, а потом стала разбрасывать вещи из ящика по комнате, чтоб создать видимость того, что кто-то пришел ограбить церковь и убил...
О, Боже мой!
Убил патера!
О, Боже мой!
Убил дорогого отца Майкла!
Потом Карелла слушал скучный рассказ о том, как она шла домой уже темными улицами, как родители увидели ее в гостиной с книгой в руках, когда вернулись домой с работы, как она сказала матери, что жаркое уже в духовке.
«Тринадцать, — подумал он. — Только тринадцать!»
И он признался с тяжелой грустью, что в этом городе ночь, которую он так любил, сегодня наступает слишком быстро.
И еще ему подумалось, что уже, пожалуй, слишком поздно прочесть вечернюю молитву.
Нелли Бранд следила за ним. Как будто читала его мысли и точно так же думала. Их глаза встретились. Вдали послышались звуки сирены «скорой помощи».
Мэрилин Холлис везли в госпиталь «Генерал Мурхауз», где сообщат о том, что ее доставили уже мертвой.
Опустилась ночь.
От клубящихся облаков небо было черным. Они сидели в маленьком садике позади церкви. Слышались звуки сирен «скорой помощи», приглушенные расстоянием. Вдали на небе буйствовали вспышки молний.
— Давно тебя не видел, — сказал он.
На нем было черное платье из натурального хлопка с расшитыми черным шелком сосновыми шишками, из которых складывался контур фаллоса, с разрезами по бокам, сквозь которые проглядывали мускулистые ноги и бедра.
— Да, были проблемы, — сказала она.
На ней была красная кожаная юбка с разрезами до бедра. Низкий вырез вечерней шелковой блузки открывал ее груди. Красные туфли на высоком каблуке. Губная помада кроваво-красного цвета. Красные свисающие серьги.
— Рассказывай, — сказал он.
И она поведала ему эту историю.
Он задумчиво слушал ее.
Потягивал напиток и слушал.
— Можно было и проще, — сказал он наконец.
— Я так не думала.
— Слушай, я бы вышвырнул его в два счета! Легко и просто!
— Я не хотела, чтоб ты знал, что у меня есть сын, и ему двадцать два года.
— Поэтому ты пошла к священнику-католику?
— Да!
— Попросить, чтоб он вмешался?
— Да! А иначе как бы я могла продолжать ходить сюда, если здесь был и Эндрю с его проклятым голубым дружком?
— Эндрю Хоббс?
— Да.
— Никогда даже не подозревал!
— Хоббс — это фамилия мужа.
— Двадцатидвухлетний сын! — сказал он.
— Да.
— У Эбигайль Финч есть двадцатидвухлетний сын, — повторил он и в восхищении покачал головой.
— Да. Теперь ты знаешь, что я — старая карга, — сказала она и улыбнулась.
— Да! Такая карга! — Он улыбнулся в ответ.
— Дело в том, — продолжала она, — что это привело к обратному результату. Я до сих пор раскаиваюсь в содеянном.