Вечно ты
Шрифт:
Люда не думала, что бабушкой руководили меркантильные интересы. В грехе жадности ее не мог бы обвинить даже злейший враг. И на себя она тоже не тратила, по сорок лет носила одни и те же вещи и в целом вела аскетический образ жизни. В общем, внучкины деньги ей сто лет были не нужны, причина была иная, и непонятно, лучше или хуже.
Бабушка просто не хотела, чтобы у Люды была своя жизнь. Ей нужна была домашняя девочка, чтобы всегда ласковая, всегда под рукой, за которую не надо волноваться, что она упадет с дерева головой вниз. Никому в семье не нужно было, чтобы Люда просиживала вечера за пишущей машинкой, с головой
Семья – единое целое, монолит, убежище… Никто и никогда не будет тебя так любить, как папа с мамой… Только дома тебя поймут и утешат…
Да-да, все верно. С одной маленькой поправочкой – только когда ты играешь предписанную тебе роль и играешь хорошо. В семью как на карнавал – без маски не пускают.
«Ты не хотела, чтобы я жила, – прошептала Люда, поправляя немного съехавший с могилы венок, – так не сердись, что я не виню себя за то, что тебя убила. Потом, если у меня все наладится, если я когда-нибудь буду счастлива, я вспомню хорошее. Обязательно вспомню, потому что оно было, и немало, и заплачу, и буду очень сильно скучать по тебе. Но в горе, прости, ты плохая утешительница».
Она встала, отряхнула руки, и собралась уходить, но остановилась, глядя, как неподалеку женщина горько плачет на такой же свежей могилке, как у бабушки.
«Вероятно, это не мое дело, – вздохнула Люда, – кладбище, тут все горюют. Будет даже неприлично, если я подойду».
Она сделала несколько шагов по направлению главной дорожки, но потом все-таки обернулась, и, лавируя между оградок, направилась к женщине.
* * *
Охрана в нашем богоугодном заведении серьезная, но когда ты меряешь людям давление как заведенная, слушаешь «сердечко» и песни про суставы, спину и погоду, то все двери перед тобой открыты. Я без всяких препятствий провожу Люду в свой кабинетик, сообщая всем заинтересованным лицам, что это моя племянница на консультацию.
Люда волнуется, мнет в руках ремешок от сумочки, а когда я усаживаю ее на стул, заплетает ноги в немыслимый узел. Теперь я отчетливо помню, как много раз видела ее на лавочке у проходной, и удивляюсь, почему не узнала раньше. Наверное, это первый привет от надвигающегося маразма.
Девушка судорожно вздыхает и нервным движением поправляет прическу. Сегодня она явно спала на бигудях и с распущенными по плечам локонами чем-то похожа на Марину Влади.
Тем временем я набираю телефон Регины и говорю: «Объект прибыл». «Прием», – смеется она и кладет трубку.
На всякий случай я проверяю, что истории болезни все отнесены на пост, а в кабинете нет потенциально опасных предметов. Да, я знаю, что Корниенко нормальный, но если есть хоть один на миллиард шанс ошибки и можно его исключить, то надо исключить.
– Спасибо вам огромное, – бормочет девушка.
– Да не за что,
Тут я вспоминаю, что за разговорами про Корниенко так и не выяснила, кто у Люды похоронен рядом с моим мужем.
Несколько минут мы напряженно ждем, и тут наконец дверь приоткрывается.
– Можно, Татьяна Ивановна?
Люда вскакивает.
– Ой! – говорит Корниенко.
– У вас двадцать минут, – строго говорю я и выхожу в коридор.
От двери не удаляюсь, мало ли… Прохожусь до поста, где с умным видом смотрю на доску назначений, потом возвращаюсь и с величайшим вниманием изучаю санлисток, посвященный кишечным инфекциям. К сожалению, он быстро заканчивается, и я перехожу к плану эвакуации при пожаре.
Стрелки на круглых настенных часах движутся рывками и очень медленно, но я все-таки даю влюбленным еще десять минут. Потом еще пять, и только после этого встаю под самой дверью и внушительно кашляю. Выходит прямо натурально, как будто я курящий с пяти лет дедушка.
Выжидаю еще немного и аккуратно приоткрываю дверь. Корниенко и Люда как солдатики стоят возле моего рабочего стола, и я понимаю, что перед их приходом не зря убрала с него все предметы.
Стоят растрепанные, растерянные. Я знаю такое выражение лица, сама не раз видела его в зеркале.
Опускаю взгляд.
– Ну что ж, Лев Васильевич, идите к себе, – говорю я.
Он хочет обнять девушку, тянется к ней, потом оглядывается на меня, отступает и уходит.
Я хочу предложить Люде выпить чаю, но понимаю, что сейчас ей не до лежалых карамелек и праздных бесед.
Провожаю ее до проходной.
Мы договариваемся созвониться на следующей неделе. Люда убегает, легкий ситцевый подол волнуется вокруг ее стройных ног, а я думаю, сколько раз еще смогу провести девушку прежде, чем нашу лавочку прикроют. Подобные вещи невозможно сохранить в тайне.
Сейчас заподозрят, в следующий раз убедятся, еще пару недель можно ехать на «ничего не докажете», а потом все. Докажут как миленькие. Для нас с Региной это как минимум выговор, но мы все равно не жалеем, что ввязались в эту авантюру.
* * *
Очередной семейный ужин проходил в гробовом молчании. Люда надеялась, что родители летом куда-нибудь уедут, но из-за смерти бабушки они решили в этом году не отдыхать.
Мама смотрела куда угодно, лишь бы только не на Люду, а папа иногда бросал на дочь быстрые сочувствующие взгляды, но сразу отворачивался, прежде, чем мог прочесть в ее глазах, что она на него не сердится и понимает, что он не разговаривает с ней только ради маминого душевного спокойствия.
Недавно Варя призналась, что папа каждый месяц дает ей тридцать рублей втайне от семьи. Ей эти деньги не так чтобы необходимы, потому что у нее повышенная стипендия, и отцовских запасов еще полным-полна коробочка, но для Игоря Сергеевича важно ей помогать. «А я врач, и если я вижу, что могу сделать так, чтобы человеку стало легче, я это делаю, – заключила Варя, – так что не обижайся».
Видимо, в тот момент в Люде проснулись бабушкины гены и мгновенно сплели стройную теорию, что папа таким образом выкупает себе индульгенцию и успокаивает совесть, но волевым усилием Люда заставила их замолчать. Человек помогает попавшему в беду другому человеку, и не надо искать тут никаких тайных смыслов.