Вечно ты
Шрифт:
Люда поднялась, чтобы налить чаю, и счастье вдруг накрыло ее теплой волной. Она отвернулась, пряча улыбку. Они со Львом повидались, и вскоре увидятся снова, а еще неделю назад она даже мечтать не могла о встрече. Время идет, все меняется, и как знать, что будет дальше… Надежда есть.
Наполнив чашки, Люда хотела уйти к себе, но тут Вера сказала, что встречалась с Володькой.
Мама ахнула:
– С Кукурузником?
– Да, но теперь его смело можно называть другим летательным снарядом, бумерангом, – засмеялась Вера, – как будто десяти лет и не прошло, все тот же лапоть и все так же зовет замуж.
Люда замерла
– Боже мой, какая настойчивость, – язвительно скривив губы, мама положила на хлеб кусочек масла и размазала тонким, почти невидимым слоем, – очевидно, его интеллектуальных способностей не хватает, чтобы за десять лет понять значение слова «нет».
Вера потупилась.
– Что? Ты не отказала? – рука с бутербродом замерла на полпути. – Но, Верочка, он, конечно, дурачок, но все же взрослый мужчина, нельзя водить его за нос так, как когда он был влюбленным юношей.
– Да он привык.
– Впрочем, походи с ним на свидания, это будет тебе полезно. Есть такое правило, что если у девушки появляется поклонник, то вслед за ним появляется и второй.
– Истину глаголешь, мамуль.
Люда не выдержала.
– Послушай, Вера, – сказала она громко, – выходи за него.
– Что?
– Выходи замуж.
– Проституткам слова не давали.
– Вера, прекрати, – папа отбросил чайную ложку.
– Ничего, папа, я не сержусь, – Люда выпрямилась, отчего ее макушка оказалась вровень с тем самым местом, где много лет стоял разбитый чайник, их общая тайна с Верой, – я не сержусь. Оставим все, что случилось в последний год, проститутка я или нет, сейчас это не имеет значения. Вера, если я могу хоть как-то отблагодарить тебя за все, что ты сделала для меня хорошего, за всю твою любовь и заботу, за Историю с Борщом, в конце концов, то только советом выйти за Володьку.
Мама откашлялась:
– Прости, Людмила, но согласись сама, что в свете последних событий ты не можешь считаться экспертом в вопросах семьи и брака.
– Я и не претендую. Только, Вер, если он столько лет тебя любит, а ты так и не нашла подходящего мужа, то, может, это знак, что Володька предназначен тебе судьбой? Она дала тебе второй шанс это понять, но третьего, Вер, не будет.
– Что ты каркаешь.
– Да уж, судьба, выйти за колхозника, – фыркнула мама, – где ты там будешь работать? В сельской семилетке? Или сюда его притащишь? Он хоть смывать за собой приучен?
– Приучен, не беспокойся, – вдруг огрызнулась Вера, – и вообще я за него не собираюсь.
– Вера, ты просто не знаешь, каково это, быть рядом с человеком, который тебя любит. Ты знаешь, ты как Иоланта, помнишь, ты меня водила на эту оперу?
Губы Веры дрогнули:
– Помню…
– Она не знала, что мир можно еще и видеть, а ты не знаешь, что такое просто быть. Не притворяться, не разыгрывать роль, а быть такой, какая ты есть прямо сейчас, рядом с человеком, который тоже просто такой, какой он есть, а мир вокруг вас – не глянцевая картинка, а что-то постоянно меняющееся, иногда хорошее, иногда – не очень. Если ты это поймешь, то уже не остановишься, Верочка! Володька принимает тебя такой, какая ты есть, даже нет, не так, он об этом вообще не думает, ему важно, что ты – это ты. Позволь ему принять тебя, и рядом с ним ты оттаешь… Ты прозреешь, как Иоланта. Ты увидишь мир, а главное, ты увидишь в человеке человека. Сделай этот шаг, Вера.
Мама
– Вера, ты хочешь, чтобы все тебя жалели? Цитировали стишок «и рада-рада уж была, что вышла за калеку»?[5]
Вера встала, прогрохотав ножками стула:
– Он не калека, мама.
– Я говорю образно. Господи, это будет такая глупость, столько лет держаться, а потом выйти за школьного поклонника – недотепу, причем именно сейчас, когда у тебя появляются все шансы сделать очень хорошую партию. Да-да, Верочка, не надо на меня так смотреть. В юности у тебя не получилось, но множество таких опрометчиво созданных молодежных семей к сорока-пятидесяти годам распадаются, и, поверь, для зрелого успешного мужчины в поисках второго шанса ты – наилучшая кандидатура. Тебе просто надо расширять круг знакомств.
– Но мужчина – это же не атрибут жизненного успеха, не автомобиль какой-нибудь и не дубленка. Это человек, с которым придется жить…
Мама рассмеялась:
– Действительно, кому как не тебе это знать, Людмила.
Вера пожала плечами и хотела выйти, но Люда вдруг, с непонятной себе самой настойчивостью, схватила ее за руку:
– Верочка, пожалуйста! Если ты хоть чуть-чуть еще меня любишь, сделай только одно. Спроси себя, чего ты хочешь. Просто спокойно сядь и подумай, чего хочешь ты сама. Не чего от тебя ждут папа с мамой, не что нужно сделать, чтобы утереть нос твоим друзьям и остаться на пьедестале самой умной, красивой и успешной, а чего ты хочешь сама для себя.
Вера вырвала руку и ушла к себе.
* * *
Сегодня мы с Региной Владимировной пьем кофе. Импортный, в фигурной стеклянной банке, похожей на песочные часы, и со стилизованным изображением индейского вождя.
На вкус так себе, но мы цедим, что называется, «с ученым видом знатока», будто приобщаемся к Бразилии с ее солнцем, аллигаторами, яркими красками и пышной плотью. Точнее не к самой Бразилии, а к программе о ней в «Клубе кинопутешествий».
Эту роскошь мне вчера удалось урвать в столе заказов, получив в нагрузку три банки кильки в томате и пакет каменных пряников. Ничего, все пойдет в дело. Пряники, например, с удовольствием грызет Дружок вместо косточки.
Со словами «гулять так гулять» Регина достает бутылку, на сей раз рижского бальзама. Мы добавляем в кофе по чайной ложке этой дегтеобразной, интересно пахнущей жидкости. Вкуснее не становится, но ритуал обретает новый смысл.
На всякий случай смотрю на часы: рабочий день две минуты как кончился, сейчас допьем сию амброзию и скорее по домам, к нашим питомцам.
– А у меня для вас новости о вашем пациенте Корниенко, – хихикаю я. Кажется, бальзам – забористая штука.
– О?
– Он частично сбежал из больницы.
– В смысле? – Регина хмурится и привстает. Рука тянется к телефону.
– Частично. Очень маленькой частью. Одной клеткой.
Регина Владимировна выдыхает:
– Это, в смысле, его мадам залетела, что ли?
Я киваю и многозначительно возвожу очи горе. Для любви нет преград.
– Н-да, ситуация. Надо ему хоть валерьянки накапать, – начальница выбивает пальцами по столу дробь, в которой я без труда узнаю пионерский марш «кем был, кем был старый барабанщик, чем был, чем был старый барабан». Наш человек.