Вечный бой

Карпов Владимир Васильевич

их по-своему, в зависимости от опыта, знаний, склада характера. У Зайнуллина свои твердые взгляды. Он нравился Кандыбину, скорее всего, потому, что сам полковник тоже был не из говорунов, любил строгость и решительность. Кандыбин видел в Зайнуллине себя - молодым ротным командиром. Он работал бы точно так же напряженно, цепко, ни на минуту не ослабляя требовательности. Полковник втайне завидовал Зайнуллину и жалел, что самому не довелось командовать ротой в мирное время. Ротная ступень промелькнула во время войны; не успел осмотреться, как был назначен замкомбата в боях

на Висле.

Зайнуллин постоял у стола, помедлил, будто хотел подчеркнуть значительность того, что он сейчас произнесет.

– Садитесь, - сказал Кандыбин.

Но Зайнуллин не сел. Он этого себе не позволял - полковник для него был полковник, и Зайнуллин считал себя обязанным стоять, когда решаются служебные вопросы. Капитан садился в присутствии полковника только на совещаниях или на офицерских вечерах, к праздничному столу, да и там немедленно поднимался, когда к нему обращались старшие. Зайнуллин был ярый противник показухи. Просто уважение к старшим и понятие субординации он считал главными устоями дисциплины и порядка в армии.

Полковник, зная эту особенность капитана, не настаивал - все равно не сядет. И это тоже нравилось Кандыбину.

– Ну, с чем пришел?

Зайнуллин еще помедлил и наконец выложил:

– Уберите от меня этого разгильдяя!

И Кандыбин и Ячменев поняли: говорит о Шатрове.

– А почему?
– спросил Ячменев.

– Он разлагает роту. Мешает работать.

– Почему-то у нас принято считать, что молодых офицеров должны воспитывать старшие начальники, - сказал Ячменев.
– Лейтенант Шатров ваш подчиненный, и вы обязаны его воспитывать.

– Я обо всей роте забочусь, - хмуро буркнул Зайнуллин.

– А Шатров это не рота? Он тоже служит в вашей роте, товарищ капитан.

– Служит? Он не служит, а гадит...

Кандыбин поспешил на выручку своему любимцу:

– Может быть, переведем его куда-нибудь?

– Если Зайнуллин не может с ним справиться, Шатров другому командиру вообще на шею сядет.
– Ячменев невольно польстил самолюбию капитана.

– Ты сделай так, товарищ Зайнуллин, - посоветовал командир полка, требовательности не снижай, о каждом проступке докладывай официальным рапортом. Пора за них браться всерьез, хватит прощать и уговаривать. Как думаешь, Афиноген Петрович?

– Браться всерьез давно пора, - задумчиво сказал Ячменев, - и браться нужно всем, а не только нам с вами.

– Некогда мне рапорты писать, - упорствовал Зайнуллин.
– Мне работать надо, а не бумагу переводить.

Зайнуллину позволялось многое. Никто другой не посмел бы так говорить с полковником. Но полковник прощал ему эту грубоватую манеру. Он стремился ни в чем не отказывать ему. Тем более что Зайнуллин никогда не злоупотреблял его расположением и обращался с просьбами только в крайних случаях. Кандыбину было очень неприятно отказывать сейчас капитану.

– Ничего не могу сделать. Штат во всех ротах укомплектован. Перевести Шатрова некуда. Ты потерпи немного, я переведу его при первой же возможности.

Зайнуллин зло и глухо сказал:

– Гнать надо из армии этих бергов, савицких,

ланевых. Чего с ними возиться? Это они сбивают с пути молодых офицеров. Шатров сначала хорошо за дело взялся.

– А почему же вы его не удержали?
– спросил Ячменев.

Зайнуллин промолчал.

– Природа, как известно, не терпит пустоты. Не было вашего и нашего влияния, вот и заполнили этот пробел Берг и Савицкий.

Зайнуллин не стал спорить с Ячменевым. Он пожалел, что замполит оказался в это время у командира полка. Будь Кандыбин один, он поступил бы решительнее.

Раздосадованный неудачей, Зайнуллин, возвратясь к себе в роту, вызвал Шатрова в канцелярию. Сдерживая гнев, капитан сказал, не взглянув даже на вошедшего лейтенанта:

– Если вас наказывать за каждый проступок, то вы один потянете роту на последнее место по дисциплине. Поэтому будет так: сержанты справятся без вас.

И вдруг, не сдержав злости оттого, что офицер, которого он так ждал, на которого возлагал большие надежды, оказался не помощником, а помехой, Зайнуллин почти выкрикнул:

– А твоего духу чтоб в роте не было! Понял?! Ходи где хочешь, а здесь не появляйся. Не разлагай мне людей своим гнусным видом. Понял?!

– Так точно, - ответил Шатров, растерянно соображая: отстраняют его от должности или это просто очередной разнос?

А Зайнуллин продолжал еще некоторое время бушевать. Он сознавал изгнать Шатрова из роты у него не хватает власти. То, что он говорит, это лишь попытка как-то в обход пресечь разлагающее влияние лейтенанта. Уж если не помогает, то пусть хотя бы не вредит! Но капитан знал: все это лишь разговор, болтовня... Вообще случилось то, чего капитан больше всего боялся, от чего долгое время старательно оберегал свое подразделение - в роте завелся "артист", и теперь все результаты его трудов могут пойти прахом.

Потерял покой и полковник Кандыбин. В тот же день он попросил генерала Таирова принять его. Командир полка приезжал к комдиву иногда без предварительных звонков. Официальное обращение насторожило генерала. Он принял полковника, готовый услышать что-то неприятное.

Генерал Таиров был плосколиц, с раскосыми башкирскими глазами и жестким седым ежиком. В прошлом кавалерист, генерал и в пятьдесят лет сохранил стройность и подтянутость.

– Слушаю вас, - сказал Таиров, когда полковник по его приглашению сел к столу.

– Представляю вам рапорт и прошу предать суду военного трибунала лейтенанта Берга, - сказал Кандыбин и подал генералу рапорт.

Таиров взял бумагу, положил ее на стол перед собой - вот оно что!
– и, не читая, продолжал смотреть на Кандыбина.

– Я о нем несколько раз вам докладывал, - продолжал командир полка, понимая взгляд генерала как желание выяснить суть дела.
– Вы, товарищ генерал, каждый раз высказывали надежду, что Берг исправится. У меня лично больше надежды нет, наказания на него не действуют. Я настаиваю на суде. Берг систематически пьянствует, опаздывает на службу, служебные обязанности выполняет формально. В прошедшее воскресенье не выполнил мой приказ.