Вечный бой
Шрифт:
– Думал, - сказал Кандыбин.
– Мне кажется, это избалованные люди. Удовольствия у них на первом плане. Им не хочется, видите ли, проводить молодые годы в далеком гарнизоне. Тот же Берг. Пока отец воевал да служил в частях, мамочка нежила чадо у себя под крылышком.
– А Шатров?
– спросил замполит.
– Что Шатров?
– Лейтенант Шатров рос без отца, мать - санитарка в больнице. О нем нельзя сказать, что он избалованный. Да и Савицкий тоже из семьи трудной. У Савицкого мать после гибели мужа опустилась, пила, собутыльников и ухажеров на глазах у сына чуть не ежедневно меняла. Вот и вырос он циником. Ни в чью порядочность не верит... Нет, мне кажется, одной причиной объяснить их поведение нельзя. У каждого должна быть своя.
Кандыбин ничего не отвечал.
–
– продолжал Ячменев.
– Мы служили, нам все нравилось. А этим что-то не по душе. У нас были одни запросы, свой диапазон, а у этих потолок гораздо выше нашего. Может быть, им тесны наши рамки?
– Я согласился бы с вами, - задумчиво сказал полковник, - если бы большинство или лучшие молодые офицеры заговорили о необходимости изменить некоторые порядки в армии. Но Ваганов, Антадзе, Анастасьев, Зайнуллин, Дронов да и все остальные офицеры работают с удовольствием, и ничто их не стесняет. Нет, Афиноген Петрович, компания Берга - не новая поросль, это плесень.
– Не хочу вас обидеть крайностью своих суждений, - умышленно осторожно начал Ячменев, опасаясь, что полковник, задетый за живое, разозлится и прервет такой нужный и полезный разговор.
– Я знаю, вы любите Зайнуллина, и я высоко ценю работоспособность капитана. Но представьте на месте Зайнуллина Берга - не такого, конечно, какой он сейчас, а Берга с зайнуллинской целеустремленностью и служебным рвением. Кто из них оказался бы лучшим и, главное, более современным командиром?
Кандыбин, не скрывая удивления, смотрел на замполита. Берг и Зайнуллин! У полковника никогда не возникало даже мысли о возможности сравнивать, а тем более ставить этого разгильдяя хотя бы на йоту выше лучшего командира роты.
– Что-то ты загибаешь, - откровенно сказал Кандыбин, а Ячменев стал пояснять:
– Капитан Зайнуллин - трудяга, это бесспорно. Но он только отличный исполнитель. А полета мысли, фантазии у него нет.
– Да, уж чего-чего, а полетов и завихрений у Берга предостаточно!
– с сарказмом воскликнул Кандыбин.
– Я тоже согласен, - быстро поддакнул замполит, опять-таки опасаясь, чтобы не прервалась нащупанная, как ему показалось, очень правильная мысль.
– Вся беда в том, что завихрения и вообще большой запас энергии у некоторых молодых офицеров направлен не в ту сторону! Нет у них сознательного понимания необходимости воинской службы. Крутит их, как перекати-поле по такыру. И тут, Матвей Степанович, дело упирается в нас. Мы не умеем дать нужную направленность. Их кружит, а что делаем мы? Ставим на ковер, сажаем на гауптвахту, отдаем под суд и называем это воспитанием. Не приближаем к себе, а отталкиваем... Мы и вы. Мы - начальники, вы - наказуемые. А где чувство коллектива? Уважение? Забота как о наследниках? Чему мы их научили? Чем увлекли? Попытались ли зажечь страстную убежденность в том, что надо сидеть здесь, в этих проклятых огненных песках, ради блага Родины?
– Не согласен!
– строптиво заявил Кандыбин.
– Меня и тебя много воспитывали? Ты часто видел командира полка, когда был лейтенантом? Много они с нами беседовали? Я, например, с командиром полка всего один раз говорил. Однажды на марше... натер ногу и отстал, пока переобувался. Подъехал ко мне на лошади командир полка и с презрением сказал: "А еще командир!" - и поехал дальше. Вот и все воспитание. Они делом занимались... А мы все говорим и говорим, а толку мало.
– Значит, нас не воспитывали?
– загораясь полемическим задором, возразил Ячменев.
– Значит, мы самородки? А что, если я вам скажу такое: мы уже пройденный этап! Как в свое время наши командиры - герои гражданской войны, с их церковноприходскими школами, оказались этапом пройденным, так и мы, с нашими десятилетками и училищами, тоже ступень уходящая. Сейчас высшее образование, кругозор инженера и ученого на первый план выходят. Мы с вами, Матвей Степанович, только педагоги. Учим новое поколение победителей. В случае войны тяжесть на их плечи ляжет, как в свое время на наши плечи свалилась. Когда командир с презрением сказал вам: "А еще командир!", может быть, большое
Кандыбин молчал. Ячменев смотрел на его загорелое, обветренное лицо. В глубоких морщинках у глаз просвечивала белизна. "Щурится, когда бывает солнце, - подумал Ячменев, - поэтому и остаются белые полоски. Как бы не подумал, что я веду с ним официальный разговор и ратую за политическую линию по долгу службы".
Но Кандыбин так не думал, он сидел, тяжело опираясь руками и грудью на письменный стол, и, не меняя позы, спокойно сказал:
– В этом ты прав, Афиноген Петрович, все идет от идейной основы, корни всех поступков и дела человека в ней. Наши муки с бергами и шатровыми тоже отсюда начинаются.
Зазвонил телефон на столе Кандыбина. Полковник поднял трубку:
– Слушаю.
Кандыбин выпрямился. Сидел теперь ровно, не облокачиваясь на край стола. Ячменев сразу понял - говорит с генералом, и, вспомнив, как утром здесь в кабинете отказался сесть Зайнуллин, подумал: очень похожи они друг на друга. Зайнуллин тоже вырастет в такого же опытного, твердого, знающего полковника, но этого в наше время уже мало...
– Слушаюсь, товарищ генерал. Есть... Есть, - коротко ответил Кандыбин.
– Почему поздно сижу на работе?
Полковник взглянул на часы и только сей час обнаружил: скоро двенадцать.
– Засиделись вот с Афиногеном Петровичем... Есть, сейчас выезжаем.
Ячменев думал, что генерал велит идти домой, однако полковник сказал:
– К себе вызывает.
– Что-нибудь случилось?
– Не сказал. По голосу - вроде ничего не случилось. Голос веселый.
Когда Кандыбин и Ячменев выходили из штаба, им казалось, что ночь очень темная. Но мрак выглядел беспросветным только из ярко освещенного коридора. На дворе было светло, как ранним утром.
Луны на небе не было, серебристый свет исходил от тысяч ярких, будто никелированных, звезд. Было душно. Духота не вязалась с ночью и холодным сиянием звезд; ночь всегда ассоциируется с прохладой, но здесь, в Каракумах, и чернота ночи была перегретая, плотная, неподвижная...
Чего вы так поздно торчите?
– улыбаясь, спросил Таиров; глаза его сузились в косые щелки.
– Не даете мне возможности элемент внезапности осуществить! Или кто-нибудь подсказал, что тревога будет?
– Что вы, товарищ генерал, - возразил Ячменев, - разве мы позволим такое?
– Позволите! Позволите. Знаю вашего брата, - продолжал добродушно пошучивать комдив.
– Вы хитрые, но и мы тоже хитрить умеем.
– Честное слово, товарищ генерал...
– начал было Ячменев.
– Ладно, верю, - остановил его комдив и, обращаясь к начальнику штаба, высокому полковнику с бритой головой, сказал: - Иди, Захар Юрьевич, подавай сигнал, а я их здесь подержу. Посмотрим, как у них полк поднимается.
Ячменев видел: усталость мгновенно слетела с Кандыбина, морщины на его лице как-то подтянулись и стали прямые и резкие. И спина, до этого немного сутулая, выпрямилась, и глаза, секунду назад утомленные, вдруг засветились и беспокойно забегали. Да и сам Ячменев чувствовал, как тяжелая усталость, которую нес он в себе, направляясь сюда, в штаб, вдруг исчезла. Все существо его напряглось, насторожилось и было готово к действию... Готово к действию на всю ночь, на несколько суток, на неделю - если это учения; на год, два и несколько лет - если так вот неожиданно начнется война.