Вечный бой
Шрифт:
Ровно в семь грянул марш, и под его торжественные звуки на сцену вышел старшина Тимченко и все командование полка.
Солдаты весело захлопали в ладоши. Они хорошо знали старшину - каждый день три раза встречались с ним в столовой.
Сегодня старшина был ослепителен. Невзирая на жару, он пришел в парадном мундире. Грудь его была украшена длинным рядом орденов и медалей.
Шатров никогда не думал, что у скромного сверхсрочника, какого-то завстоловой, столько наград.
Алексей рассмотрел ордена Красной Звезды, Славы III степени, медали "За отвагу", "За боевые заслуги" и еще много за взятие городов, за выслугу лет и юбилейных.
Встречу открыл Ячменев. Он коротко, но очень тепло и уважительно рассказал о старшине
Тимченко, красный и потный от жары и волнения, вышел на трибуну. Он вытер лицо носовым платком, покачал головой, словно говоря: "Ну и жарища!"
Солдаты уловили это движение, засмеялись и зааплодировали.
– Товарищи, спасибо, шо вы пригласили меня и захотели послушать, сказал старшина.
Солдаты отозвались на "шо" и украинский акцент старшины веселым оживленным гулом.
Шатров посмотрел на солдат своего взвода, они сидели неподалеку. Все ребята были добродушно-веселы. Только Судаков не понравился Шатрову: он улыбался криво, с явным пренебрежением, его лицо так и говорило: "Тоже мне, лектора нашли!" "Ох и тип!
– думал Шатров, глядя на Судакова.
– Доберусь я до тебя когда-нибудь!" Шатров давно понял: есть в Судакове что-то нехорошее, даже опасное. В его иронии постоянно сквозит высокомерие и презрение к окружающим. Этот солдат был чем-то очень похож на Берга. Смышленый, развитой, но постоянно себе на уме. Что-то затаил, живет, не раскрываясь людям, считая их просто недостойными своих "оригинальных дум". Лейтенант понимал: нельзя допустить, чтобы Судаков ушел из армии таким же, каким пришел в нее. Но Шатров не знал, как к нему подступиться. Он пока присматривался к солдату, старался его получше изучить.
Тимченко рассказывал о себе. Он давно оторвался от родных украинских земель, и поэтому речь его была русской, но он произносил некоторые слова, переделывая их на украинский манер.
– До войны я работал на заводе в Ново-Краматорске. Прийшов однажды после ночной смены домой. Тихо прийшов, щоб не будить родителей. Поел. Спать лег. И только заснул, будто сон нехороший снится. Стоит надо мной отец и говорит: "Война, сынку, вставай". Долго мне потом так и казалось, шо все происходит во сне. Беженцы идут, как реки людские текут. Завод наш от бомбежки развалился. А там и фронт к городу подошел.
Побиг я в военкомат. Год прибавил, чтобы призвали. Направили меня в Куйбышев. Вот тут как раз и формировался наш полк. Так и получилось, что я с первых дней в нем оказался. Вы не думайте, я не все время возле кухни воевал, - сказал Тимченко, а солдаты опять откликнулись на его слова веселым оживлением.
– Я сперва в пехоте был, простым красноармейцем. Но получил ранение под Запорожьем, а потом еще на реке Молочной. Подлечили меня, и доктор сказал: "Обе ноги повреждены, не годен ты для пехоты". Потом спросил: "Пойдешь, солдат, в артиллерию? Там все же кони, глядишь, между боями на лошадке подъедешь. Или в тыловики тебя списать?" "Нет, - говорю, товарищ военврач, в тыл мне рано. Я еще повоюю. Пошлите меня в артиллерию". Вот так я в свой же полк, в батарею сорокапятимиллиметровых пушек попал. Наводчик у нас был пожилой усатый дядько - Гущин. Оглядел он меня, когда я прибыл, и говорит: "Дуже тощий ты, брат, снаряд не подымешь". Я молчал, думал: сейчас прогонит меня с артиллерии. "А скажи, Тимченко, ты когда кашу ешь, остаток бывает или добавку просишь?" - говорит дальше дядько Гущин. "После ранения приходится добавки просить", - честно говорю я и опять тайком думаю: ой, прогонит он меня, подумает, шо я дуже прожорливый. А наводчик вдруг засмеялся и сказал: "Молодец! Я сразу определил, способный ты малый. Ничего, кости мясом обрастут, добрым артиллеристом станешь".
Учил нас дядько Гущин между боями, щоб друг друга в расчете заменить могли. Так объяснял это положение: "На войне продвижение по службе можно быстро получить. Сейчас ты орудийный номер, а через
– Ну-ка, цель вон в этот". Подбил я и другой танк.
"Как это у тебя так ловко получается?" - спрашивали меня наши ребята после боя. А я им говорю: "Я когда по танку бью, думаю, шо в нем тот самый фашист сидит, который Гущина нашего срезал". Говорю, а у самого ком глотку забивает... Могила-то дядьки Гущина здесь, рядом с огневой. Еще и земля на ней не обсохла...
Вот так отдал жизнь за Родину один наш однополчанин, артиллерист товарищ Гущин.
В зале стало очень тихо. Шатров почувствовал, как у него запершило в горле. "Живешь и не знаешь, какие люди рядом с тобой, - думал Алексей.
– Я на этого Тимченко раньше внимания не обращал. Проходил мимо и не подозревал, какой он хороший человек. Оказывается, не только борщи, каши да мытье посуды у старшины за плечами". Алексей вспомнил, как Савицкий не хотел идти на встречу. Отыскал глазами Игоря. Савицкий сидел немного бледный, он подался вперед, увлеченный рассказом старшины.
После недолгой паузы Тимченко продолжил свой Рассказ.
– Однажды, уже в Восточной Пруссии, под городом Пилькален, передовая рота захватила высоту и держала ее. Гитлеровцы наседали. Пока шла пехота, наши все атаки отбивали. Но вот гитлеровцы подогнали танки. Командир полка приказал нашей батарее выдвинуться на высоту для подмоги. Между той горкой и лесом, где мы стояли, была открытая местность. Командир батареи решил для проверки сначала одно орудие послать. А у нас их, к слову сказать, всего два в батарее осталось. Покатил первый расчет свою пушку на руках. Когда отошли они от леса метров двести, вдруг начал бить по ним "фердинанд" сбоку. Специально, видать, допустил, гад, до середины поля, щоб назад не убегли. С третьего выстрела получилось прямое попадание. Перекинулась наша пушка. Ребята вокруг нее лежат то ли побитые, то ли притворяются - мы не знаем.
"Неужели сдадим высоту?
– говорит командир полка.
– Без противотанковых средств ее не удержать!" "Вы же видите, что получилось", отвечает наш командир батареи. "Вижу, - сказал командир, - но надо придумать что-нибудь". "А позвольте, я попытаюсь", - говорю я командиру батареи. "Как?" - "Я не на руках покачу, а на конях, карьером".
– "Коней на высоте побьют".
– "Зато пушку доставим".
– "Давай, - сказал командир полка, - черт с ними, с конями, там люди погибают!"
Отвел я упряжку от опушки в лес, чтобы взять разгон. Расчет сел на коней. Как закричали, как загикали, как засвистели мы - лошади с перепугу понеслись как бешеные. Вылетели на открытое место, а "фердинанд" давай бить по нас: то справа, то слева снаряды ложит. Видать, не может хорошо в прицел поймать. А я не по прямой гоню, а туда-сюда виляю по полю. Я ж сам наводчик - знаю, когда труднее цель поймать. Немцы к тому же не ожидали, шо мы на конях помчимся. В общем, пока они очухались, мы уж до высоты доскакали. Пехота видела, как мы к ней пробивались, - "Ура!" нам кричала.